Павел Некрасов – Колыбельная (страница 17)

Спустя какое-то время Оля все же пришла в себя и нашла силы жить дальше. Может быть, помогли в этом забота и участие родных и близких. А быть может, судьба ее всегда была в ином.

Из больницы ее выписали на пороге осени. Как же странно было смотреть на двор, на детей, играющих в пятнашки, на соседок, судачивших на лавочке возле подъезда. Для этих людей не изменилось ничего. А для нее одна жизнь сменилась другой жизнью.

И в квартире все было незнакомо. Пока она лежала в больнице, мать сделала ремонт.

– Я, доченька, вещи ненужные в кладовку убрала, – сказала она. – Потом подумаем, что с ними делать.

И Оля поняла, что мать убрала в кладовку вещи Геннадия.

– Хорошо, мама, – кивнула она. – Я пойду к себе. Спать хочу.

– А давай чайку попьем, дочка, – с надеждой сказала мать. – Я твое любимое пирожное купила!

– Я ничего не хочу.

В своей комнате Оля села на кровать и просидела так без движения несколько минут. И в этот миг она сильней всего ощутила и безысходность жизни, и потери свои. Еще недавно эти стены хранили любовь, а сейчас в них жило отчаянье. Она встала и подошла к книжному шкафу. Мать предусмотрительно убрала все фотографии Гены. Но Оля помнила, что одну из них держала вместо закладки в книге Каверина «Два капитана».

Она нашла книгу и нашла фотографию. Снимок был сделан возле фонтана в парке. Сделан был совсем недавно на майские праздники.

Она прилегла, положила фотографию на грудь и закрыла глаза. Она так хотела увидеть прекрасный сон.

– Я потеряла все, – прошептала она. – Я потеряла все…

На следующий день в гости заглянул Соколов. Принес фрукты с арбузом. Мать собрала на кухне стол. Но Оля к еде не притронулась.

– Вам, Ольга, на работу нужно выйти, – говорил ей Соколов. – Работа – лучшее средство от печали. Знаю это по себе. Когда жену потерял, только работа и спасала.

– Вот видишь, дочка, – поддакивала мать. – И я говорю, что на работе легче станет.

– Иван Лаврентьевич, – особенно не прислушиваясь к его словам, спросила она. – Вы поймали убийцу?

– Ой, божечьки! – всплеснула руками мать. – Что же ты опять за свое?!

– Это не так просто, – уклончиво ответил он. – Но мы работаем! Виновных найдем!

– А я вам скажу, кто его убил, – все также отрешенно произнесла Оля. – Его убил – Зуб.

– Ольга Матвеевна, – убедительным тоном произнес Соколов, – я вам советую: все эти домыслы – забудьте! Вам сейчас нужно силы восстановить. Цель в жизни нужно найти. Ольга, сейчас для вас это главное! И забудьте о прошлом хотя бы на время!

– Я ведь не машина, которую можно выключить.

– Да я понимаю тебя, Оля! Но чтобы жить дальше, тебе нужно забыть обо всем хотя бы на время… Послушай совет старика – забудь! Забудь и не вспоминай!

– Извините, я устала, – Оля вышла из-за стола. – Я пойду отдыхать.

Именно в этот момент она решилась идти до конца.

Через несколько дней одна из подруг принесла ей склянку с плавиковой кислотой. И не подумала спросить, зачем она ей понадобилось.

Вечером в пятницу Оля собралась, повязала голову темным платочком и простилась с матерью.

– Мама, я пойду, – сказала она. – До встречи.

– Куда ты собралась, дочка?

– Мне нужно прогуляться.

– Вот и слава богу! Тебе давно уж воздухом подышать надо. Может, и встретишь кого.

– Да, – кивнула Оля и прошептала, переступив порог: – Прощай…

Она медленно шла по сумеречным улицам, не замечая ни встречных, ни знакомых. Остановилась только, когда подошла к крыльцу ресторана. Сердце подсказывало, что обязательно встретит здесь Зуба.

Она так долго стояла возле ресторана, что швейцар не выдержал, вышел на крыльцо и спросил неприветливо:

– Чего тебе?

– Что? – не сразу поняла она.

– Нужно тебе что, спрашиваю?! – повысил голос тот.

– Я Зуба хочу увидеть.

– Зуба?! – хмыкнул швейцар. – Хорошо, сейчас позову.

Он ушел и вернулся уже с Зубовым.

– Что-то я тебя не узнаю, – ухмыльнулся тот. – Кто такая?

– Я тебе долг принесла, – ответила Оля.

– От кого? – Зуб спустился ступенькой ниже.

– От мужа.

– И кто у нас муж? – Зуб сделал еще два шага вперед. – А мне личико твое знакомо. Не могу вспомнить, где виделись. Ты чьих будешь?

Оля засунула руку в сумку и посмотрела ему в глаза.

– Ты меня не помнишь, – она вытащила склянку с кислотой и открыла ее. – А я тебя не забуду… – и выплеснула кислоту на Зубова.

– Что за… – он схватился за лицо. – Ах ты, курва!.. – он еще не понял, что плеснули в него не уксусом. – А! А-а! А-а-а! – спустя мгновение уже завопил, пытаясь протереть глаза.

И еще громче него завопил швейцар…

– Что же вы, Ольга Матвеевна, наделали? – покачал головой Соколов. – Чудо будет, если Зубов выкарабкается. Но даже, если жив останется, вам исправительной колонии не избежать… И не дай бог вам увидеть, что с человеком сделали.

– А я ни о чем не жалею, – спокойно ответила она. – Он у меня все отнял, ваш Зуб. Я бы сейчас то же самое сделала. И потом сделала бы снова! И снова, и снова!

– Мне вас жаль, Ольга. Помочь вам уже никто не сможет… И все же мне вас жаль. Не доведись никому пережить такое… Но…

– Что «но»? – оборвала его Оля. – Вы в шкуре моей были? И оставьте вы меня в покое. Я так устала, – она закрыла глаза ладонью. – Так устала.

А потом был суд и годы в неволе: фуфайка с номерком, кирзовые ботинки и барак. И только синее небо над ее головой не отняли. Синее небо да косяки журавлей по весне да по осени.

Вторую ночь Катю мучило сумеречное сновидение со странными картинами, похожими на плохо сохранившуюся киноленту. Катя понимала, что видит сон, и ощущала острое желание проснуться. Но сновидение не отпускало ее, цеплялось острыми коготками, дышало в лицо затхлыми, восставшими с дедовских погостов страхами. «Отпустите меня!»– вырывалась она из обволакивающих, мохнатых лап кошмара. Плакала: «Отпустите!..» И этот плач вдруг застрял занозой в ее ушах. С каждым мгновением он становился все громче и громче, и поглотивший ее кошмар наконец раскололся и отпустил.

Она не знала, сколько времени это продолжалось: минуту, пять минут, двадцать…  У нее не было сил разлепить веки. И сил больше не было слышать пронзительный детский плач.

– Мам! – крикнула она, приподнявшись на локте. – Мам, Сонька плачет!

И окончательно пришла в себя.

Времени было около четырех часов утра. За окном висели сизые сумерки. Небо с вечера заволокло тучами.

Катя тяжело перевела дыхание. Выглядела она неважно, осунулась, под глазами лежали темные тени. Почти каждое утро она мучилась от головной боли, а мышцы рук и ног непривычные к домашней работе ныли.

Она прошла в детскую, взяла Соню на руки.

– Ну, что ты? Что ты расплакалась? Простынка у нас сухая. Ой – ей!.. Ой – ей!.. Ну, что ты? Успокойся, малыш! – они подошли к окну. – Скоро солнышко встанет! Видишь, птички уже проснулись. Слышишь, какие красивые песенки они поют?!

Соня успокоилась, а Катя продолжала говорить:

– Сегодня мы пойдем в парк. Там много ребяток! Там весело!

– Мама… – всхлипнула Соня.

– Соня, нам ведь с тобой хорошо, да? – она еще крепче обняла сестренку. – Маленькая ты моя… Как же я тебя люблю, – к ее горлу подступили слезы. – А сейчас мы с тобой покушаем. Ты ведь хочешь кушать?.. Сейчас мы с тобой умоемся и кашку есть будем. А плакать мы больше не будем! Потому что у нас с тобой все замечательно! А давай мы с тобой потанцуем!