Павел Некрасов – Колыбельная (страница 16)

– Что?! – она отшатнулась, как от удара.

– Зарезал я его! – Гена бросил нож на землю. – «Вышка»9 светит!

Среди кустов и деревьев уже мелькали лучики ручных фонарей.

– Нет, тебя не посадят! – Оля порывисто обняла мужа. – Мы скажем, что я защищалась и убила его случайно, – она подняла с земли окровавленный нож.

– Не дури! – Геннадий протянул руку. – Дай нож!

– Нет, Гена! Меня простят, а тебя расстреляют.

– Давай нож!

– Стоять! – в голос выкрикнули два милиционера, появившиеся среди кустов.

Оля протянула к ним руки, в одной из них сверкнуло окровавленное лезвие.

– Ой, мать! – пробормотал пожилой милиционер, оглядывая и ее, и Геннадия, и труп на земле. – Что же ты наделала?!

– Это не она! – Геннадий дернулся было.

Но пожилой милиционер навел на него ствол:

– Стоять, я сказал!

– Он меня изнасиловать хотел, – Оля бросила нож на землю. – Я его убила…

На допросе немолодой уже следователь Иван Лаврентьевич Соколов выразил ее показаниям недоверие:

– Ольга Матвеевна, сознайтесь: это ведь не вы убили Пантелеева.

– Я.

– Нет, не вы. Но вы можете получить срок за убийство. Я думаю, что вы покрываете своего мужа. Геннадий Алексеевич прошел университеты за решеткой и вполне мог убедить вас, взять его вину на себя.

– Нет, это не так.

– Вы напрасно упрямитесь и вводите следствие в заблуждение. Лучше всего рассказать правду сейчас.

– Я сказала вам правду. Я убила этого человека. Сделала это случайно. Я защищалась. Он хотел меня изнасиловать.

– Вы говорите, что отняли у него нож. Но не помните, как ударили Пантелеева.

– Да, – кивнула Оля.

– А где в это время находился ваш муж?

– Мы поссорились. Он ушел далеко вперед и не сразу услышал мои крики.

– Нам известно, что ваш муж в ресторане поссорился с неким Зубовым Павлом Даниловичем. А Пантелеев был его другом. Может быть, вы все же расскажете правду?

– Я вам сказала правду.

– Ольга Матвеевна, дело в том, что на ноже, как вы утверждаете – ноже Пантелеева, его отпечатков пальцев не нашли. Но нашли на нем отпечатки ваших пальцев, отпечатки пальцев Зубова и вашего мужа… Как вы объясните этот факт?

– Я не знаю. Мне нечего сказать.

– А я знаю, – Соколов пристально посмотрел на нее. – Неужели вы решили, что я пущу дело на самотек?

– Я ничего не думаю.

– Ольга Матвеевна, вы молодая и привлекательная женщина. Вам еще детей рожать и воспитывать. И вовсе не факт, что суд оправдает ваши действия самообороной и другими смягчающими обстоятельствами. Вы можете получить максимальный срок, а то и высшую меру наказания. Да и заключение никого не красит и никому здоровья не прибавляет. Подумайте об этом. Я не пугаю вас, но вы можете потерять и молодость, и семью. Потеряете все, что у вас есть.

– Я защищалась, – упрямо повторила Оля. – Этого человека я убила случайно.

– Хорошо, – кивнул следователь. – Если вам нечего добавить к своим словам, перечитайте признательное заявление и протокол допроса. Но я все же советую, пересмотреть свое решение и сделать обратное признание. Сейчас вас поместят в камеру предварительного заключения. А утром мы встретимся снова.

Соколов вызвал конвой и проводил подозреваемую задумчивым взглядом.

А спустя два дня мир Ольги Ермаковой рухнул окончательно.

После девяти часов утра ее привели на допрос к тому же Соколову.

– Присаживайтесь, Ольга Матвеевна, – следователь выдержал паузу. – Я вынужден сообщить вам плохую новость. Крепитесь. Ваш муж Ермаков Геннадий Алексеевич погиб.

– Что?! – Оля почувствовала, как земля уходит из-под ее ног.

– Держитесь, Ольга Матвеевна, – повторил Соколов. – Прошедшей ночью он был найден мертвым во дворе вашего дома.

– Нет, – прошептала Оля, глядя на него.

И в этот момент почувствовала невыносимую, резкую боль внизу живота.

– А-а, – застонала она, прижимая к животу руки. А потом упала на колени, выдохнула еще раз: – А-а!!!

И потеряла сознание.

В себя она пришла уже в больничной палате.

– Вы можете пройти к ней, – услышала незнакомый женский голос. – Хотя, подождите, я сначала вызову врача. Он должен поговорить с больной.

Голоса в коридоре на какое-то время стихли. Но через минуту в палату вошел немолодой врач, с которым Оля пару раз встречалась в кабинете женской консультации.

– Здравствуйте, – он сел рядом с ней и взял за руку. – Оля, вы были беременны.

– Что? – прошептала она, еще не осознавая, что врач сказал: «были».

– Мы смогли помочь только вам. Ребенка вы потеряли.

– Да что же это такое? – прошептала она.

– Но не будем терять надежду. Вы еще сможете забеременеть. Мы сделали все, чтобы сохранить вам здоровье. Поправляйтесь, Ольга. Отдыхайте.

Оля закрыла глаза и выдохнула со стоном.

– Ольга Матвеевна, – стул рядом с ее кроватью снова скрипнул. – Я побеспокою вас. Простите, но для некоторых вещей такой момент самый подходящий.

Она открыла глаза и увидела Соколова.

– Я сожалею, – сказал он. – Но сейчас вы уже можете сказать правду о том, кто убил Пантелеева. Скажите мне это, Ольга Матвеевна. Для вас запирательство уже не имеет смысла. Признайтесь в том, что пытались ввести следствие в заблуждение. Выписавшись из больницы, вы отправитесь не в камеру, а домой.

 Она несколько мгновений смотрела на него измученными глазами, а потом прошептала едва слышно:

– Да, это Гена убил его…

Она не считала дни, не замечала времени. Она не знала, сколько провела в больнице. Ее сердце и ее душа, словно омертвели от потерь, а тело перестало ощущать боль и муки голода. К ней приходили подруги и родственники, каждый день приходила мать.

– Доченька, – говорила она, – не убивайся так. Жизнь наладится. И ребеночек у тебя будет! И даст бог, человека хорошего найдешь! Тебе только сейчас на ножки встать нужно! Покушать тебе нужно! Не хорони себя заживо!

– Мама, я не хочу ничего. Не хочу.

– Доченька, поешь хоть немного! Соку выпей, яблочко съешь!

– Мама, да оставь ты меня в покое! Оставьте вы меня все в покое! Я жить не хочу, а ты меня яблоками кормишь.

– Не говори так, дочка, не надо! Думать и говорить так – грех! А все остальное… И думать не смей!!! Господи! Господи, пожалей ты меня и себя! В жизни ведь всякое случается! Но жить надо и любить надо! Сколько нам Господом отпущено, столько и прожить надо, дочка!

А на дворе уже заканчивалось лето. Листья на березах пожелтели.