Павел Марков – И будет Тьма (страница 28)

Кир Ахеменид».

Табличка чуть не треснула в руках перса. Столь сильно он сжал ее.

— Господин… — осторожно прошептал стражник, но Рустам его не слушал.

Стрелой он выбежал наружу, едва не опрокинув шатер. Глаза лихорадочно обводили лагерь и многочисленные палатки. Шатра Кира среди них не было. В отчаянии взор Рустама метнулся на север. Туда, где вдоль берега реки раскинулась степь, утопавшая в последних лучах заката. Ближе к горизонту он заметил облако пыли, стремительно уменьшавшееся в размерах.

Стон, перешедший в рык, сорвался с уст. Первой мыслью было немедленно седлать коней и отправиться следом за Киром. Кровь вскипела в жилах. Как?! Как он мог так обойтись с ним?! Пренебречь помощью, когда она так нужна?! Неужели великий Кир проявил неблагодарность? Впервые за собственную жизнь?!

Но прохладный ветер с реки быстро остудил голову. Взор, все еще полный разочарования, вернулся к глиняной табличке, что по-прежнему сжимала правая рука. Письмо чуть треснуло от нажима в порыве чувств. Когда же Рустам вновь поднял глаза к горизонту, облако пыли уже рассеялось. Медленно, будто во сне, перс опустил веки и убрал послание за пояс. Глубоко вдохнул и выдохнул. Прислушался к лагерной суете. К бряцанью доспехов, стуку походных котелков и приглушенному гомону бойцов. Сумерки сгущались над станом, и люди, отпраздновав победу, готовились отойти ко сну. Заслуженному отдыху. И только избранные прямо сейчас рассекали степь, подобно стрелам, к северу отсюда. Избранные, места среди которых не нашлось для него.

«Это мое прямое веление тебе, как твоего царя. Помни. Я оставил на тебя своих детей. Не только тех, кто служит мне с оружием в руках. Но и тех, о которых мне не хватило духу как следует заботиться. Ты знаешь, о ком я».

— Помню, — беззвучно шевельнулись губы.

Рустам открыл глаза. Горечь была еще слишком велика, но он принял свою судьбу. Принял волю повелителя. Ведь он был ему как отец. А разве можно желать лучшего отца, чем Кир Ахеменид?

Все еще чувствуя опустошение, перс вернулся в шатер и кивком отпустил стражника. Тот почтительно поклонился, затем поспешил незаметно удалиться.

Почему?

Сей вопрос продолжал терзать разгоряченную голову перса. Неужели Кир уверен в том, что сможет справиться с врагом малыми силами, уповая на внезапность? Вдруг войск не хватит, и царь попадет в беду? А рядом уже не будет того, кто прикроет спину или защитит от смертоносного клинка?

Вновь в жилах забурлила кровь. Снова Рустам едва сдержался, дабы не отправиться на север немедленно. Нагнать повелителя и присоединиться к нему. И пусть он разгневается, пусть прикажет позорно выпороть его. Но Рустам будет рядом, и так спокойнее за жизнь правителя.

Но табличка за поясом, будто мгновенно превратилась в огромную стелу, удержала на месте.

«Он отдал мне приказ. И я не в праве его нарушить. И не в праве сомневаться в мудрости Ахеменида. Он столько доказывал ее на деле. Раз мой царь считает, что сил хватит, значит… так и есть».

Но сомнения никуда не улетучились. Они глодали изнутри. И то странное послание, что получил Кир из Вавилона, лишь подпитывало их.

«Что же в нем?».

Рустам так погрузился в тяжкие думы, что не сразу вспомнил о пленнике. В реальность его вернул ехидный и злорадный смех. Подняв голову, перс увидел, как Сагарпис откровенно потешается над ним.

— Что тебя веселит, гнусный кочевник?!

— Пес получил пинка под хвост от своего хозяина и теперь скулит в одиночестве, — сорвались в ответ слова, полные яда.

— Замолчи! Немедленно замолчи! — рука Рустама схватилась за меч.

— А не то что? — хмыкнул пленник. — Зарежешь меня? А как же милосердие и гостеприимство? — последние слова были брошены с особой издевкой. — Так и знал, это лишь сотрясание воздуха, подобно лаю дворовой шавки! Вы все такие.

— Не смей! Не смей говорить такое!

Лязгнул металл, клинок выскочил из ножен. Вид оружия не вызвал страха на лице массагета. Лишь заставил его презрительно скривиться:

— А может все проще, а? Царь побежал к моей матери за миром? Понял, что не одолеть его псам благородный народ степи. А как скрепить мир между государствами? Конечно же выдать свою дочь за знатного сына свободных просторов. Храброго и мужественного. Не чета собаке.

Рустам шагнул вперед. Слепая ярость застилала ему взор. Пальцы сжали рукоять меча так, что костяшки побелели. Сагарписа же это ничуть не трогало. С искренним наслаждением и откровенным презрением он бросил:

— А что, прекрасный ход. И со мной ей всяко будет лучше, нежели с послушным псом, которого пинают даже свои!

С диким ревом Рустам набросился на пленника и вогнал ему клинок прямо в сердце. Удар оказался такой силы, что с легкостью прошил доспех, лезвие наполовину вошло в тело. Гримаса боли исказила массагета, но в его глазах по-прежнему плясали огоньки презрения.

Перс дернул меч, тот со скрежетом вышел из раны, задевая пластины. Кровь обагрила лезвие и доспех кочевника. Он упал на колени и, не глядя на Рустама, прохрипел:

— Даже сейчас ты поступаешь, как пес… послушный пес… — с трудом пленник поднял взор на Рустама, — но уже моей воли.

Пелена ярости стала сходить с перса, но он по-прежнему крепко сжимал оружие:

— О чем ты?!

Сагарпис тихо и хрипло рассмеялся:

— Теперь моя мать ни за что не пойдет на мир… и будет сражаться… до последнего.

Вздох сорвался с губ массагета, он завалился на бок и замер, глаза закрылись.

Тяжело дыша, Рустам стоял над телом убитого, а кровь медленно стекала с клинка и капала рядом на землю.

Последние лучи света поглотила ночная тьма, когда Рустам внезапно вышел из шатра, чем застал караульного врасплох. Тот был уверен, что командир давно почевает и предается заслуженному отдыху. Однако стражник быстро опомнился, выпрямился и поклонился.

— Господин?

Несколько секунд воин внимательно рассматривал стражника. Тишина выдалась какой-то напряженной. Была слышна далекая трель кузнечиков и крики ночных птиц. Наконец Рустам нарушил молчание. И его слова заставили караульного оцепенеть.

— Заберите пленного из моего шатра и подготовьте к погребению. Воздайте павшему все достойные почести.

— А… — непрошенные вопросы так и норовили сорваться с уст, но воин сдержался, — как прикажешь, господин.

Будто намереваясь удовлетворить любопытство своего человека, перс добавил:

— Это была последняя просьба благородного массагета. Он сам изъявил желание броситься на меч.

— Да, господин.

Больше Рустам ничего не сказал, лишь отступил, давая своим бойцам исполнить приказ. А те и не собирались спрашивать. Кто они такие? Но перс знал, что если не спросят они, то это сделает другой. Он сам. С самого себя.

Одобрил бы Кир сей поступок? Даже если б узнал об истинных его причинах? Рустам сомневался. А в том, что повелитель не приемлет ложь — не сомневался ни на миг. И от этого было только хуже.

Глава 15

Несколько дней минуло с тех пор, как маленькая точка, в которую превратилась процессия, что сопровождала богато украшенный саркофаг, полностью исчезла за горизонтом. Атосса не видела этого, ибо окна ее покоев выходили на север, а путь в Пасаргады, место последнего упокоения мамы, вел на восток, в сторону восхода солнца. Навстречу лику Ахура-Мазды. Но царевна могла представить. Стоило лишь опустить веки… как перед внутренним взором вновь вставала скорбная картина. В торжественном молчании люди идут по каменным плитам, окружая гроб с телом Великой царицы. А пальмы вдоль царской дороги плавно шуршат листьями над головой. И вот одна картина сменяется другой. Более радужной и привычной. Кассандана сидит в тени груш царского сада и прислушивается к кряканью уток в пруду. Он блестит в свете дня. Шелест деревьев убаюкивает, навевает сонливость, а она, Атосса, неспешно приближается к знакомой скамье…

Девушка вздрогнула и открыла глаза. Слабый ветерок колыхал кронами и цветами жасмина. Но сад внизу оставался пуст. Непривычно пуст. Тих.

Слезы проступили в уголках очей, однако царевна не дала им скатиться. Нет. Не сейчас. Она не может вновь позволить чувствам овладеть собой. Пусть и хочет дать волю горю. Броситься вслед удалявшейся процессии. Но для дочери Ахеменид существует не только «я хочу». Есть еще «я должна». Так учил папа.

«Отцова любимица» — вспомнила она речь Роксаны, и пальцы невольно стиснули каменный поручень.

Эти слова причиняли боль, словно хлыст, и были пропитаны ядом. Атосса никогда не замечала раньше за сестрой подобной ярости. Она всегда была чересчур пылкая, более дерзкая. Но чтобы так в открытую изливать ненависть… Ненависть, казавшуюся столь искренней… И от сего становилось лишь больнее.

«Неужели она действительно так думает? Винит в смерти мамы меня и папу? Или это просто горе застилает ее неокрепший разум?! О, боги, надеюсь… надеюсь, что это так…».

Ибо обжигающий гнев Роксаны, столь непривычный, тревожил и даже страшил Атоссу, ведь был таким внезапным. Неожиданным. Будто рядом открылся источник темных сил, и сестра подпитывала ими свою боль…

Перед взором словно вспыхнул огонь. Всепожирающее пламя, в котором сгорали они все, а навстречу рвался лик голодного чудовища.

Царевна зажмурилась и покачала головой, отгоняя жуткое наваждение.

Она пыталась переговорить с Роксаной, но та после церемонии прощания предпочитала не замечать Атоссу. Лишь бросала в ее сторону испепеляющие взгляды с мертвенно-бледного лица. Сейчас она закрылась в собственных покоях, не желая никого пускать к себе.