Павел Марков – И будет Тьма (страница 27)
Посланник из Вавилона стоял рядом вместе с почтовой лошадью. Та была вся взмылена. Тело лоснилось от пота, запах которого не могли перебить ароматы армейского ужина.
Не смея допрашивать гонца, Рустам повел Сагарписа к своему шатру, чувствуя, как под сердцем сжимается неприятный комок.
Глава 14
Кир оперся руками о стол, ибо впервые в жизни почувствовал такую слабость, что колени чуть не подогнулись. Предательская дрожь. Сердце ухнуло в груди и на миг остановилось. Затем медленно, словно пробуждаясь от спячки, забилось снова. Царь закрыл глаза. Бесшумно выдохнул, стараясь унять озноб. Но если тело подверглось немощи, а душу будто клевали коршуны, то разум остался ясен. Не поднимая век, царь нащупал чистую глиняную табличку и подвинул ее к себе вместе со стилем, тонким и острым стержнем для письма. Прошла минута, во время которой Ахеменид не слышал ничего вокруг себя. Его словно накрыло снежной лавиной, сошедшей с гор. Погребло под толщей страданий. И так трудно было заставить себя выбираться на свет… Но он должен был. Потому через минуту глаза были вновь открыты и следили, как чуть дрожащая рука выводит на табличке ответное послание.
Через несколько мгновений пальцы обрели былую твердость, и стиль перестал подрагивать в ладони. Слабость тела удалось преодолеть… однако в душе Кира царил хаос. Ее будто кинули на растерзание голодным псам. Царь редко получал раны в бою. И боль от раны, нанесенной этим вечером жизнью, не шла ни в какое сравнение от предыдущих. Хуже всего, он ощущал свою прямую вину за то, что случилось в Вавилоне, за много дневных переходов отсюда.
Рука выводила ответное послание, а голова уже обдумывала дальнейшие ходы. Вот только… Кир сам не понимал, что разум его пусть ясен, но искажен глубоким горем. И действия его сейчас далеки от взвешенных. Но он царь, великий Ахеменид. Он должен уметь принимать решения в любых условиях. Какими бы тяжелыми они ни были.
«
Он не думал ни об одержанной победе, ни о знатном пленнике, захваченном Рустамом, ни о выгодах, которые все это может сулить. Рука выводила ответ на глиняной табличке, а разум уже знал, что делать.
Как только послание было готово, Кир аккуратно отодвинул его в сторону, и взял еще одну чистую табличку. Набросал на ней короткий указ.
— Стража! — голос прозвучал уверенно и громко, не дрогнул.
В шатер тут же юркнул один из караульных и немедленно поклонился.
Кир подошел к нему, протянул послание в Вавилон:
— Отдашь это гонцу сейчас же. Снабдишь его свежими лошадьми и провизией в дорогу. Он должен отправиться в обратный путь немедля.
— Я в точности исполню приказ своего повелителя!
— Это еще не все, — царь передал вторую табличку, — здесь мое распоряжение для Рустама, моего верного бойца, товарища… и суженного моей дочери. Ты должен передать ему эти указания… но только после того, как часть войска снимется с лагеря.
Стражника так ошеломили последние слова повелителя, что он на мгновение забыл о правилах приличия и во все глаза вытаращился на царя. И только спустя секунду спохватился, вновь опустил голову.
Кир не придал тому значения. Он в обычные дни не считал подобные преклонения обязательными. Сегодня же ум был занят вовсе другими вещами.
— Я очень надеюсь, что ты запомнил все хорошо и исполнишь в точности, — твердо потребовал ответа царь.
— Да, господин, — воин кивнул и бережно принял из рук повелителя таблички, — все будет сделано, как ты желаешь.
— Тогда ступай и исполни мои повеления. Не мешкай. Послание в Вавилон не может ждать.
Стражник поклонился да спешно вышел из шатра, с трудом скрывая возбуждение.
Какое-то время Кир молча смотрел ему вслед, однако взор царя оставался отрешенным, в уголках глаз пролегли глубокие морщины. Затем, спустя минуту, с Ахеменида будто спало оцепенение. Он подошел к кровати, подхватил шлем. Выверенным движением накрыл им голову. Окинул мимолетным взглядом шатер и решительно вышел в сумрак вечера.
Рустам небрежно и с долей презрения толкнул пленника в свой шатер. Сагарпис слегка покачнулся, но устоял и замер посреди палатки. Перс стремился следовать заветам любимого царя, потому убранство внутри отличалось скромностью. Небольшое ложе с козьими шкурами да маленький стол с кубком вина и парой глиняных табличек. На этом все.
— Где же хваленое гостеприимство и милосердие, о которых поют покоренные народы? — ехидно молвил массагет.
— Первого ты не заслуживаешь, — хмуро бросил Рустам, входя следом, — а насчет второго… я ведь не прирезал тебя, хотя могу.
На губах пленника заиграла усмешка, Она лишь сильнее раздражала и подпитывала внутреннюю ярость перса.
— С чего это я не заслужил твоего гостеприимства? Недостаточно хорошо сражался? — его глаза сузились. — Так ведь и не я подло пускал стрелы в спину.
Кровь прилила к лицу Рустама. Он шагнул вперед и ткнул массагета в грудь:
— Ты со своим народом напал на наши земли! Под покровом ночи, словно трусы! Не тебе попрекать кого-то в подлости!
— Только лишь поэтому? — насмешливо вскинул брови Сагарпис. — Так развяжи меня, и закончим то, что начали. Посмотрим, кто из нас больший трус.
— Я уже сказал, — с трудом сдерживаясь, процедил перс, — ты недостоин моего внимания, как и возможности на славную смерть в поединке.
— Только лишь из-за того, что я, как трус, под покровом ночи напал на земли, которые вы сделали своими, отняв у других?
Кажется, несмотря на свое положение, Сагарписа искренне забавляло происходящее. Рустаму понадобилось привлечь на помощь все самообладание, дабы не сорваться и не наделать глупостей. На секунду он закрыл глаза, потом бесшумно выдохнул и начал мерить шатер шагами. Рука демонстративно опустилась на меч. Массагет видел это, но ухмылка от того стала еще шире. Еще насмешливее.
— Не только, — презрительно бросил через плечо Рустам, — ты проявил непочтение к великому Ахемениду. И ты жив до сих пор лишь потому, что он учит проявлять милосердие.
— А ты и не против им поскупиться? — хмыкнул Сагарпис.
— Я живу по заветам Кира Великого!
— Ты его цепной пес, не более. Что хозяин прикажет, то ты и сделаешь.
Рустам резко подскочил к пленнику. Клокотавшая внутри ярость требовала немедленного выхода. Так хотелось стереть эту проклятую ухмылку с лица массагета! Но перс лишь сжал ладони в кулаки. Так крепко, что ногти впились в кожу.
— Не смей так говорить ни о нем, ни обо мне, — прошипел Рустам, — царь мне как отец.
— Это еще почему? — вновь насмешливо вскинул брови кочевник. — Дочку что ли его имеешь?
— Не твое дело! — рявкнул Рустам и отвернулся, дабы успокоиться, но Сагарпис уловил легкую смену настроения врага.
— Если он обещал выдать дочь за тебя, я бы ему не верил.
— Я сказал, это не твое дело! — огрызнулся перс. — И слову Кира Ахеменида я буду верить всегда! Ибо оно — крепче любого металла!
— Даже золота? — вкрадчиво поинтересовался Сагарпис. — Золото правит миром. Тебе ли этого не знать. И царь отдаст свою дочь тому, кто побогаче. Не станет разменивать свое сокровище на какое-то жалкое…
Рустам развернулся и с размаху ударил массагета кулаком по лицу. Тот пошатнулся, однако не упал. Когда пленник гордо выпрямился, перс увидел, что презрительная улыбка все так же венчает его губы, в уголках которых выступила кровь.
— Ни слова, — пропыхтел Рустам, — ни слова больше. Иначе пожалеешь, что попал в плен именно ко мне.
Похоже, угрозы никак не подействовали на Сагарписа, ибо он намеревался вновь открыть рот, но в сей миг его прервали.
— Господин! — донесся голос стражника снаружи.
Пронзив пленника испепеляющим взглядом, Рустам обернулся к выходу:
— В чем дело?
Полог одернулся, и перед воином предстал стражник. Перс сразу узнал в нем человека Кира.
Нахмурившись, Рустам произнес:
— Я понадобился своему повелителю?
— Нет, господин, — поклонился прибывший, — то есть, да, но не совсем.
— Говори яснее, посланник!
Неприятный разговор с массагетом сделал Рустама раздражительным. Не желая гневать почтенного всадника еще больше, стражник поспешил передать ему глиняную табличку.
— Наш великий царь Ахеменид просил передать тебе это, когда часть войска покинет лагерь.
Рустам вздрогнул:
— Что ты сказал?
Позади раздался ехидный голос Сагарписа:
— Все еще веришь слову своего ненаглядного хозяина, пес?
Однако перс его даже не услышал. Не услышал и попыток гонца повторить то, что велел ему Кир. Рустам выхватил из рук стражника табличку и, несмотря на сумрак, жадно вперился глазами в письмена.
«