Павел Купер – Полиция Императрицы 1773 (страница 9)
– Александр, не стоит притворяться простаком. – Её взгляд, как всегда прекрасный, пробивал мою защиту насквозь. – Вам известно о моей роли в этом предприятии, и тем более о наших общих целях…
– Позвольте уточнить, вы, как мой учитель, вы довольны моими достижениями? – Я бесстрашно поглядел в её лицо, во всяком случае мне так показалось. – Или, возможно, мы спешим? Подгоняемые некими общими планами, навязанными обер-полицмейстером. Быть может, в литературных кругах предпочитают более… э-э, изысканных и эрудированных людей?
– Утонченность, изысканность, это добродетели, недостижимые для вас и за десять жизней… Вы серьезно так считаете? – Графиня встала, подошла к окну, и её силуэт показался мне призрачным и величественным. – Ваша грубость и прямолинейность, возможно, полезны в ловле воров-лиходеев, но в мире интриг и тонких намеков вы подобны слону в посудной лавке. Впрочем, сомневаюсь, что это ваше природное состояние…
– К чему вы клоните, Елена Иоанновна? – Я скрестил руки на груди, в целом не поняв смысл сказанного, но насупился, пытаясь припомнить, когда ловил воров—лиходеев?
– Клоню? – Елена Иоанновна Борисова сделала серьёзное лицо. – Вам следует посетить салон, этой… родственницы княгини Дашковой. Нам достоверно известно, что там будут представители нескольких масонских лож, чиновники, иностранцы и, возможно, даже фрейлины императрицы… а вот сама Екатерина Романовна69, как поговаривают, не появится.
– И вы желаете, чтобы я…
– Я желаю? От вас мне ничего такого не нужно. А вот наш покровитель надеется, что вы станете более… гм… полезным ему. – Борисова о заглянула мне в глаза. – Полезны для себя, для меня, для России. И пожалуйста, обойдёмся без ваших отговорок в стиле неумелого софиста, которые вы так любите!
Я поглядел на собеседницу, отчего-то в момент покраснел, мои мысли неожиданно сбились, наступило секундное молчание, я не знал, что ответить…
– Александр, я смотрю вы снова пришли с книгой? Неужели мои уроки литературы вас ещё не утомили? – снова зазвучал мелодичный голос графини, спасая меня от неловкости тишины. Её рука играючи открыла книгу, которую я ранее положил на стол.
– Вовсе нет, графиня, – ответил я, поднимая глаза. – Как такое может утомить? Но я бы хотел поговорить о другом. Вы ранее упомянули автора этих басен, Сумарокова70. Который в стихах высмеял, как легко люди создают свои собственные «философские кружки», где невежество возводится в добродетель…
– О! Мне кажется он отчасти прав, много прекрасных людей, подобно попугаям, повторяют модные фразы, не вникая в их суть, – перебила меня графиня Борисова. – Вы же сами каждодневно видите, тех кто проповедует презрение к мирским благам, при этом утопая в них с головой. Здесь же вы встречали дам, которые мечтают о богатстве, не имея за душой ничего, славят богатеев, но отрицают труд. И, ещё, им, как и нам, ничто не мешает болтать о самопожертвовании в служении чему-то…
– Именно. Многие заявляют: «Всё непостижимо!», оправдывая собственное невежество. Они вторят Жан-Жаку Руссо о вреде наук, но сами не в состоянии отличить его же от Вольтера!
– Александр, вы говорите, что они самим своим существованием, как безграмотные люди, меняющие мир к худшему, противоречат Руссо? Который говорил, что развитие наук и искусства не способствует улучшению нравов людей, а ухудшает их…
– Да… Да, именно так!
– Поручик, – тяжело вздохнула Борисова сделав серьёзное лицо, а я вздрогнул от неожиданного упоминания моего звания. – Таковы уж наши вольнодумцы, учат фразы и целые абзацы, вставляют их к месту и нет. Им бы только покрасоваться своим остроумием, не утруждая себя настоящими знаниями. Они подобны теням от костра мудрости, пляшущим на сводах первобытной пещеры их гедонических привычек. Принимать их мысли, за значимую величину, я думаю, не имеет смысла. Они и их слова лишь карикатура на истинную философию, жалкое подобие блестящих умов. И как писал тот же Сумароков, ведя свою баталию, наверное, с тем же Руссо: «К добру или худу человек рождается» – тема, которую большинство человеческих умов даже не пытаются понять.
– Вы правы, Елена Иоанновна. Для этих мыслителей мораль и знание лишь ширмы, за которыми прячется пустота. Иронично, не правда ли?
– Предлагаю им не уподобляться, – графиня игриво улыбнулась, – очень просто упоминать авторитеты, в счастливой и приятной попытке быстренько проплыть в разговоре через океан согласия и дружеского обожания. Это может привести к погибели любой деятельной логики в наших головах.
– Это сложно… Любой ум – это комната, заваленная обломками чужих теорий, где среди хаоса не найти ни одного целого кирпича. Они действуют, словно те московские алхимики, о которых вы мне недавно рассказывали, пытающиеся превратить свинец в золото, не имея ни малейшего представления о подлинной магии.
– Увы, пусть правы. Но не будем же совсем терять надежду. Оставим место наивной, в чем-то романтической мечте, что даже в самой тёмной ночи мерцают звезды, а среди сорняков иногда расцветает прекрасный цветок. Может быть, среди этих «вольнодумцев» и доморощенных философов найдется хотя бы один, кто сможет превозмочь лень и перейдёт от созерцания и болтовни, через практику умственного труда, к решению обсуждаемых всеми проблем. Создаст что-то действительно новое. Такой впишет себя в века! А цитировать Платона и хвалить Вольтера, да переиначивать написанное святыми старцами пятнадцатого столетия – любой дурень сумеет.
Этот разговор получил приятное продолжение, за которым наступил вечер, окутавший приёмный зал-библиотеку и саму графиню мистическими красками, этот чудный образ дополняли запахи её французских духов и восковых свечей.
Но, к сожалению, пришли ещё гости. Вскоре, в том же доме, я уже стоял словно пригвожденный к паркету, под взглядами многих дам, и даже нескольких кавалеров, глаза последних смотрели на меня не с любопытством, а с завистью и вызовом.
Графиня Борисова, словно опытный кукловод, дергала за ниточки внимания этого общества, представив меня, то как «героя, бросившего вызов самому обер-полицмейстеру», то как нового и талантливого участника её литературного кружка. Слова её были льстивы для меня, но я чувствовал себя экспонатом под стеклом, бабочкой, приколотой булавкой посреди энтомологической коллекции.
Вскоре, меня затянуло в сей литературно-философский вертеп, где дамы как истинные музы рождали своими умами шарады и прочее веселье…
Меня словно чёрт за язык дёрнул, когда я согласился поучаствовать в их забавах, дабы не прослыть невеждой… Я, словно лев в античном Колизее, или же грязный лицедей, вынужден был изображать всякую чушь, дабы угодить сему обществу, да и не только я так старался, многие принимали участие…
И, о горе, дамы нашли это зрелище «восхитительным и милым»! Я, как птица, попавшая в их сети, утопал в комплиментах. Но вот их спутники… Их взгляды метали молнии, вызванные моим, весьма спорным, успехом.
Когда я уже свыкся с ролью шута, а вечер, казалось, достиг своего апогея, меня потянуло на свежий воздух. Я выскользнул из душной гостиной, и направился к дальнему крылу особняка, где, как мне помнилось, находилась терраса с видом на прекрасный и вечно прохладный садик.
Пробираясь сквозь череду залов, увешанных портретами чопорных предков моей наставницы, я вдруг ощутил тонкий аромат, уже знакомый и, вместе с тем, неуместный. Это был запах табачного дыма! Любопытство, как червь, зашевелилось во мне, заставляя ускорить шаг. Я приоткрыл дверь, ведущую на террасу, и замер, словно громом пораженный.
В лунном свете, словно две ночные нимфы, прильнувшие к свету фонаря, стояли… Первая – графиня Борисова, моя блистательная наставница, а вторая, совсем юная девица, с глазами полными озорства и огня. В их тонких пальцах дымились изящные трубки, а губы, напомнившие мне нежные лепестки роз, выдыхали клубы ароматного дыма.
Их лица, озаренные лунным светом, казались неземными. Елена Иоанновна Борисова выпустила несколько колец дыма, с видом будто плела заклинание, а её подруга, периодически захлебываясь от смеха, безуспешно, аж несколько раз, попыталась повторить её трюк. В этот момент они казались не надменными аристократками, а скорее двумя девчонками, сбежавшими из-под опеки чопорных гувернанток, чтобы вкусить некий запретный плод.
Я решил их не беспокоить, тихо вернулся в большую гостиную у библиотеки, где уже появился добрый десяток новых бутылок шампанского.
Когда вернулась хозяйка, то с новой силой начались разговоры и рассуждения о смысле бытия, приправленные щепоткой модных философских теорий. Но, я быстро нашел себе утешение в бокале вина. Выпив, я даже осмелел, начал высказывать свои мысли. Что-то о войне, о смерти, о бессмысленности человеческого существования, если оно не наполнено… чем-то там, уже забыл, чем я его там наполнял…
Но, я прекрасно помню, как одна дама, шею которой украшал кулон с внушительным бриллиантом, спросила меня:
– Но, разве в любви нет спасения для человека?
А я, захмелевший от вина и собственных пафосных речей, ответил ей что-то в духе:
– Любовь? Это лишь кратковременный приступ безумия, который, как и любой другой приступ, проходит, оставляя лишь пустоту и разочарование. Это как мираж озера в пустыне, манящий путника, но не дающий ему утолить жажду.