Павел Купер – Полиция Императрицы 1773 (страница 8)

– Я, я… Больше ничего? – Лишь это смогло вырваться из моего рта. Я был удивлён таким заданием, и заметно озадачен.

– На данный момент – да. Ближе к вечеру прошу вас вновь посетить мой кабинет, обсудим нюансы и очертим круг посвященных. Одного вас, с такой ношей, я не оставлю, организую помощников, будьте уж уверены.

Он откинулся на спинку кресла, внимательно наблюдая за моей реакцией, в его глазах отражалась сложная смесь из недоверия, любопытства и, быть может, как мне показалось, лёгкого страха. Архаров улыбнулся, всем своим видом намекая, что эта игра только начиналась.

Глава 4. Литературный кружок

Обер-полицмейстер впервые «обрушил свой гнев» на меня неделю назад. С тех пор, его слова, точно кнут, ежедневно рассекали мое самолюбие на глазах у сослуживцев. В последний раз он грозил мне отставкой, публичным позором, даже батогами63 припугнул… всем присутствовавшим казалось, что моя жизнь кончена. Карьера окончательно разбита, а репутация растоптана…

Пережив сострадание немногих, злорадство некоторых и напускное безразличие большинства коллег я вышел из здания полиции, вдохнул воздух вечерней Лубянки и спиной ощутил, что липкие взгляды сплетников со службы скользят по мне…

Но это был лишь маскарад, фарс, необходимый для реализации плана, ранее задуманного совместно с обер-полицмейстером – я должен был найти следы заговора и предательства среди дворян. Именно для этой цели я примерил на себя личину опального офицера. Все унижения и перспектива скорого увольнения – стали лишь частью тщательно продуманной легенды.

Попутно, я погрузился в изучение трудов не только остроумного Вольтера, но и проницательного Локка, просветителя Монтескье, да и других мыслителей, чьи идеи будоражили образованные умы. Читал полузапрещенные памфлеты и трактаты, клеймящие абсолютную власть, постигал суть народного суверенитета. Изучал не только взгляды, но и повадки недовольных Екатериной. Я должен был стать одним из вольнодумцев, говорить их языком, понимать их идеалы и путанный ход мыслей.

И вот, я оказался в одной из обителей изящной словесности, где грация слов и интрига смыслов сплетались в причудливую форму литературного клуба. По просьбе Архарова меня представили графине Борисовой Елене Иоанновне. Она была молода, ослепительна, её ум, казалось, сиял ярче бриллиантов. Графиня, взглянув на меня с любопытством, словно на диковинную птицу или зверя, начала моё обучение.

Её уроки проходили иначе, чем привычная мне зубрежка.

Она рассказывала о естественных правах человека и свободе совести, как о запретных плодах для избранных, которыми можно навсегда изменить мир. Она критиковала идею о свободе вероисповедания, но отчего-то без присущего ей женского магнетизма. Её речи были наполнены аллюзиями и метафорами, где за каждым словом скрывался намёк, а за каждым жестом логический парадокс или утаённый смысл.

Под руководством ослепительной наставницы я погружался в опасный, прекрасный и волнительный мир того, что через двадцать долгих лет назовут якобинством64.

Елена Иоанновна, мимоходом, объясняла мне, как понимать шифры тайных обществ и логику создания политических памфлетов, показала, как по паре фраз находить сторонников различных идей в толчее любого собрания.

Время промчалось быстрым вихрем, почти за месяц я успел познакомился с большим количеством интересных людей.

Мне сообщили, что полиция отследила многих из оставшихся на свободе казаков, связанных с соленым делом, они с подельниками собирались в паре сёл вокруг Москвы. Отследили и их помощников внутри городских стен. Однако, следов провезённого в Москву оружия или какого-либо иностранного следа полиция ещё не нашла. Архаров не стал их задерживать, лишь пристроил наблюдение – боялся спугнуть более крупную рыбу.

Мои усилия, по-моему, не принесли плодов, лишь обернулись загадочной беседой с дядюшкой в его большом кабинете. Прочитав послание от Архарова, переданное лично мной, старший родственник завёл странный разговор:

– Знаешь, племянник, – начал он, – наши потомки, наверняка будут терзать дух императрицы Екатерины своими суждениями. И вот что я тебе скажу, новая философия, этот яд, что проник в её разум, он омрачает её величие, как туман застилает свет.

– К чему вы это говорите?

– Ты связался с влиятельными людьми и попал в интересные дела. Дитя ты моё, – продолжил он с язвительной ухмылкой – Екатерина с юных лет была заброшена в глушь Ангальтского двора65. Отец её, принц, мало заботился о воспитании дочери. Гувернантка, едва знакомая с грамотой, была её единственной наставницей66…

Дядя бросил на меня испытующий взгляд и продолжил:

– Надеюсь, ты достаточно умён, чтобы понять, эти слова лишь для твоих ушей, и ты должен держать язык за зубами.

– Несомненно, Андрей Аристархович, так и будет…

– Хорошо, – дядя, казалось, был доволен ответом. – Истинная жажда знаний терзала нашу будущую государыню. В семнадцать лет её привезли в Россию – юную, прекрасную, полную грации и талантов, словно распускающийся цветок. Она жаждала учиться, жаждала покорять. Её сердце впитывало всё новое, как сухая земля впитывает долгожданный дождь.

С этими словами дядя устремил взгляд в окно, погружаясь в воспоминания:

– Её выдали замуж за герцога Голштинского, будущего Петра III, – дядя поморщился, – он был лишь бледной тенью настоящего мужчины, тщедушный, слабовольный, пьяница и развратник. Да и двор Елизаветы был болотом. Но это, впрочем, не важно. В этом тёмном мирке, окружавшем будущую императрицу, появился граф Миних…

– Ваш, то есть наш, покровитель и благодетель? – удивился я.

– Нет, не фельдмаршал… Его сын, Эрнст Иоган. Кстати, он и сейчас важная персона, директор таможенных сборов, по-своему властвует над империей… – Дядя кашлянул. – Но сейчас не об этом. Именно он разглядел в Екатерине искру величия и посоветовал ей учиться. Она ухватилась за эту возможность, как утопающий хватается за соломинку. Он дал ей Словарь Бейля67, книгу, полную соблазнов и опасных заблуждений, особенно для неокрепшей души. Екатерина проглотила эти знания. Эта книга воспламенила её воображение, привела к общению с софистами, известными по всей Европе. И вот это для тебя важно! Понимаешь почему?

– Простите, я не совсем понимаю…

– Смотри. – Дядя развёл руками. – Императрицу влечёт к большим знаниям, к философии, прости её Господи. Она хочет осчастливить, если не весь мир, то значительную его часть. Пускай только Россию. И ты сейчас оказался на передовой этой борьбы…

– Я? – Вырвалось у меня.

– Да, ты, Сашенька. Ты участвуешь в поисках инакомыслящих, а ещё, как пишет мне в письме Николай Петрович Архаров, в этом деле замешаны французы и бунтовщики.

– Да. Это так… – Подтвердил я. То, что обер-полицмейстер Москвы написал так подробно о наших полицейских делах моему дяде, показалось мне странным…

– Не удивляйся по мелочам. Трудно описать силу характера Императрицы, её заботу о государстве. Она честолюбива, но принесла России славу. – В этот миг у Андрея Аристарховича в руках появились две рюмки. – Она заботится о каждом подданном, как бы ни был он незначителен. Но не щадит и фаворитов. Вид Императрицы во время приёмов величественен, словно явление богини. Она сложна, противоречива, но, безусловно, велика.

– Я с вами полностью согласен, но, зачем вы это рассказываете?

– Ты работаешь рядом с Архаровым, а от него и до Тайной Экспедиции Сената рукой подать, за которой Степан Иванович Шешковский68 стоит, а за ним уже сама… – тут дядя уважительно поднял глаза к небу, а затем улыбнулся доставая пузатую зелёную бутыль из тумбочки своего письменного стола. – Теперь сам думай, во что ты попал, племянник…

Дядины слова насторожили меня, я оказался не просто втянутым в паутину интриг, а, со слов старшего родственника, очутился на самом острие политической борьбы, где Екатерина, словно солнце, освещает одних и опаляет крылья другим.

Я ушел от дяди, опьянённый его откровениями, а возможно и парой рюмок удивительного освежающего напитка. Я вышел в сад, листва шумела от ветра, но в моих ушах звучали лишь отголоски речи дяди: Архаров, Шешковский, Секретная экспедиция…

В тот миг я осознал, что попал на развилку своей истории, где каждый шаг мог привести к славе или направить меня к погибели…

Вечер переходил в ночь. Страхи отступили, их место заполнило жадное любопытство, а сомнения развеялись. Пускай я лишь зёрнышко в огромном организме империи, ползущее по её пищеводу, но даже песчинка, то есть такое зёрнышко, может… эх…

Утром я посмеялся над собственными ночными мыслями и желаниями.

Уже через пару дней, я явился к своей обворожительной наставнице в назначенное время, мы встретились в её личной библиотеке, которая часто служила для графини дополнительной приёмной, для интимных бесед. Вдвоём мы сели за круглый стол, слуги принесли чай и сопутствующие ему сладости.

В этот раз она заявила, что подготовила меня достаточно, для посещения нового, неподконтрольного ей, литературного салона, что породило у меня удивление и некоторый протест:

– Графиня, Елена Иоанновна, позвольте, почему я должен нанести столь серьёзный визит так скоро, – я положил на стол, принесённый с собою сборник басен, высмеивающих бюрократический произвол, – вы сразу, направляете солдафона и мелко-барского сынка к столь блистательной части общества старой столицы?