Павел Крусанов – Голуби (страница 46)
Слева показались шеренги зелёных насаждений из деревцев того же можжевелового вида, что и на склоне гряды – целая регулярная роща. Сверху Петрунин её не видел, должно быть, закрывали скальные выступы и извивы кряжа. Похоже, предгорья здесь засаживали молодыми лесами, которые в былые времена люди, пустив на насущные нужды, свели под корень. Хорошее дело. Переводя взгляд на лобовое стекло, на которое стремительно надвигались всё та же иссушённая земля и то же сияющее небо, Петрунин увидел в зеркале заднего вида своё отражение, и оно ему не понравилось. Чёрт знает что!
Он сложил газету и бросил рядом на сиденье – та упала шапкой вверх: «Туркменская искра». Со страницы смотрело то же самое лицо, которое он только что обнаружил в зеркале – мордатое, до глянца выбритое, с русыми кудрями над высоким лбом и небольшими бакенбардами. Петрунин снова взял газету в руки. Передовица сообщала о награждении директора Ашхабадского завода имени 20-летия Туркменской ССР Куцеруба Анатолия Григорьевича почётной грамотой союзного министерства. Завод, специализирующийся на выпуске тестомесильных и кремовзбивальных машин, уже не первый год подряд перевыполняет план и в девятой пятилетке благодаря признанному качеству своей продукции вышел на международный рынок. Боже ж мой, так вот он кто… Петрунин невольно хмыкнул, хотя смешно ему не было – он не относился к сорту тех людей, которым вчерашний день становится противен, едва махнёт на прощанье хвостиком, но Анатолий Григорьевич Куцеруб ему решительно не нравился. То есть ему не нравилось, что он оказался здесь, в советской Туркмении, Куцерубом, а не самим собой. Хотя и Анатолий Григорьевич, если верить газете, по всем статьям личностью был содержательной: хороший специалист и крепкий хозяйственник, изобретатель, автор автоматического устройства для разделения яиц на желток и белок – патент 1143377.
Пока Петрунин занимался газетой, не заметил, как «Волга» вырулила на асфальтовое шоссе. Дорога была пустынной, подразбитой и вела… Нет, это был не мираж – впереди вырастал город, просторный, сияющий на солнце стеклом и силикатным кирпичом. Вокруг появились машины – сплошь антиквариат. Тротуары и скверы зеленели, то тут, то там взблескивали струи фонтанов. По опыту зиновских экспедиций Петрунин знал, что, пока едешь по земле, толком её не чувствуешь – по земле надо ходить. Возле кирпичной пятиэтажки он велел шофёру остановить машину.
– Прогуляюсь, – сказал Петрунин. – А ты езжай. Подождёшь у дома.
Он понятия не имел, где находится дом Куцеруба – он туда и не собирался. Зачем? Похоже, по какой-то эфирной трубе ему удалось спуститься в свою предыдущую жизнь (или это трансформация какого-то иного рода?), но она ничуть не увлекала и не манила. Опыт, конечно, интересный, однако остаточное любопытство Петрунина имело невеликие размеры – он не таил намерений изучать обстоятельства домашнего быта директора Ашхабадского завода имени 20-летия Туркменской ССР, крепкого хозяйственника и изобретателя. Что там, под пологом семейного гнезда? Жена, ковёр, взрослеющая дочь, включённый телевизор, пианино… Или – жена, хрусталь в серванте, сын-оболтус, его магнитофон, гитара… Вечные вихри нарастающих и затухающих страстей, горячность и остервенение, перепады просительных и повелительных тонов, смены регистров, темпов, минорных и мажорных гамм (речь, разумеется, не о пианино) – и никакой возможности сосредоточиться на важном деле дальнейшего развития тестомесильного и кремовзбивального хозяйства.
Первое радостное ошеломление от сотворившегося чуда прошло, и сейчас Петрунин вполне отдавал себе отчёт, что чувствует себя здесь неуютно – этот шанс на другую жизнь был явно не его. Мир внезапно раздвинулся, но этого ли он хотел, сознательно заключив себя на нелюдимом островке? Немного прогулявшись по улице, он свернул во двор, где заприметил детскую песочницу. Как бы то ни было, он владел ключом от дверки в этот эфирный тоннель – отмыкающим знаком.
Подобрав с земли затоптанную палочку от эскимо, Петрунин разгладил подошвой туфли песок в песочнице и начертил впечатанное в памяти изображение.
Подняв голову со сложенных на столе рук, Петрунин огляделся. Он сидел у окна. Во дворе роняли листья сентябрьские клёны и берёзы, ясень всплескивал зелёными ладошками, играющие на площадке дети обменивались визгами. Вороны тоже были на месте – одна обосновалась на металлической ферме, торчащей над крышей соседнего дома, другая простукивала клювом крышку мусорного бака, зажатого с трех сторон припаркованными автомобилями. Петрунин облегчённо вздохнул – дома. Внутри всколыхнулась ликующая гордость – материя и само время оказались покорны его воле, и пусть воля не была чётко оформлена, мир, одно из имён которого – опасность, смиренно преклонил колено. Подумав так, Петрунин ощутил, как на него огромной тушей наваливается усталость. Добравшись до кровати, он разделся, залез под одеяло и сразу же уснул – сладко, мертвецки, без снов.
Повторной вылазки в советскую Туркмению он предпринимать не собирался – в любых обстоятельствах Петрунин предпочитал оставаться собой, а там… Ладно, проехали. Отдав смонтированный на плашках туркменский сбор заказчику, он приступил к поиску следующего ключа к одной из тайных дверок мироздания, которые теперь мерещились ему повсюду: всё, что он до сих пор видел – мазня на холстине, подлинность – под ней, за запертым замком. Добыть бы ключ.
Теперь он работал не торопясь и гораздо увереннее, ведомый чувством воодушевляющего возбуждения, переходящего в восторг, когда в порядке расставляемых плашек из чего-то смутно-брезжущего вдруг проступало нечто стройно-отчётливое. Его влекла, как запах добычи хищника, ожидаемая красота будущего знака, пока только угадываемая, но ещё не явленная во всём блеске. Да что там красота – непогрешимость, совершенство. Запах совершенства… Сон наяву охватывал его, он тонул в грёзах, источник которых открывался в нём самом, то ли где-то по соседству.
На улицу Петрунин выходил лишь за едой и почти забросил свой иллюстрированный каталог вымерших животных – слишком велика была сосредоточенность на поиске. На этот раз в дело шли жуки из разных сборов, без привязки к региону и семейству.
День пролетал за днём, чёткость и изящество то ясно проступали в той или иной детали, то вновь ускользали – плашки предательски не складывались, насмешливо гримасничая, ключ манил, но не давался, всякий раз на пороге уже предвкушаемого трепета ускользая от окончательного завершения. Неделя, другая – всё без толку. Уверенность бледнела, истончалась и призрачным дымком покидала Петрунина, воодушевление стихало, приоткрывая под собой чёрный провал отчаяния. Он стал плохо спать, забывал чистить зубы, в проступившей на лице щетине нежданно обнаружил седину. Туркмения уже казалась ему грёзой, спектаклем, разыгранным усталым мозгом в минуту короткой дневной отключки. Яркое, реалистичное во всех деталях видение – не более. Он было попытался вновь собрать найденный однажды знак, пусть и с другим хитиновым полком на плашках, чтобы только убедиться в его, знака, действенности и одолеть сомнения – лишь хлебнуть обжигающего каракумского солнца и сразу обратно, – но внезапно его захлестнул такой порыв необъяснимого страха, что сама мысль об этом показалась Петрунину убийственной, невыносимой. Будто ворвался в явь ночной кошмар.
Так продолжалось долго – месяц, два. Как вдруг, когда уже едва ли ждал – удача. На этот раз он сознавал, чего хотел. И ключ, пусть и порядком поупрямившись, свалился в руки.
Даже ночью Петрунин сразу узнал эту улицу – Стремянная. Сколько раз он бывал здесь, провожая и навещая ту самую студентку института киноинженеров, которая однажды привела его на съёмки в массовку. Каждый дом тут был ему знаком, каждый камень истоптан. Её звали Лика. О полном имени Петрунин Лику так и не спросил: Алина, Анжелика, Гликерия – загадка. Уже много лет он не видел её – и не стремился видеть. Она была не первой и не последней его женщиной, но долго ещё после расставания с ней каждый раз, когда его охватывало чувственное возбуждение, устойчивый мужской порыв, Петрунин, освобождаясь, первым делом вспоминал Лику, так ярко оживало в воображении её гладкое, ладное и бесстыдное тело, бессловесно, взахлёб шептавшее: ты мой любовник, так пользуйся положением. Зачем слова телу? Страсть, исступление изъясняются иначе. Там всё нечленораздельно и всё ясно. Ясно и чертовски загадочно.
Любил ли он её? И если да, что значит «любовь»? Он был счастлив и повергнут в прах одновременно. Его пожирал сладостный огонь, он чувствовал себя в беде. Он выстроил воздушный замок, но в нём оказались предусмотрены подвалы для заточения и пыток – звездолёт с пауками. Ну да, любил. Впрочем, теперь всё это стёрлось и ушло, бесследно затерялось в песках минувших лет. Остался фантомный образ, внушавший фантомные переживания. Он просто захотел вернуться, посмотреть, возможно, воскресить, сказать, чтобы помнила, или, наоборот, если помнит – пусть забудет… Утраченная нежность, её не затухшее эхо, наполнила сердце Петрунина. Кто она – мёртвый образ или живая часть души? Умеет ли она по-прежнему смотреть, смеяться, плакать? Какая она теперь? В конце концов, память – это только память, а про себя, где-то в глубине, каждый уверен, что ничто не кончилось.