Павел Крусанов – Голуби (страница 45)

Иной раз он увлекался и складывал из жуков какие-то фигуры или знаки: геометрические, сплетающиеся подобно арабескам, вьющиеся кружевом, либо руноподобные – в виде надписи или доказательства блестящей теоремы. Так и сейчас он прихотливо расставлял на выстеленном изолоном дне коробки туркменский материал, состоящий в основном из чернотелок, копрофагов и небольших карабид, ведомый странным чувством, с каким, должно быть, математик выстраивает небывалое уравнение, то омываемый волнами восторга, когда гармоничный строй формулы испускает незримое сияние, то отвращение и досаду, когда сочленения её издают мерзкий неслышный скрежет. Странно, переживания эти пробуждались в нём не сохранившимися воспоминаниями, ещё не успевшими отшелушиться, и не случайными ощущениями, а плашками с мёртвыми жуками, выстроенными в бог весть кому угодном сочетании. В чём дело?

Это занятие захватывало – Петрунин застрял в туркменском сборе и не спешил вернуть его владельцу. Скудные силы его ума и сердца, ограждённые напряжением воли от пустых дел и непроизвольных всплесков памяти, уже давно и едва ли не безраздельно принадлежали славным букашкам, теперь же они поглотили Петрунина окончательно. А тут было чем озадачиться – ведь возможности имели предел: жуков оказалось ровно сто одиннадцать, а дно энтомологической коробки, в которой Петрунин составлял фигуры, ограничивали по сторонам стенки. Для полной отдачи следовало максимально сгустить картину, выстроив безупречным образом загадочные соотношения и соответствия, которые определённо имели место – иначе откуда берутся эти приливы радости и раздражения? Математическая зависимость, душевная вибрация, такты космической симфонии, магическая согласованность… Несомненно положение каждой плашки имело своё условное значение – здесь таилось обещание какого-то развития, итогового обретения, надо только запастись упорством кладоискателя и сверяться с внутренними откликами, как с подсказками шаг за шагом расшифровываемой карты. Увлечённый этой интригой, Петрунин трудился, не ведая покоя, – оказалось, подспудно в нём жил упрямый дух первооткрывателя.

Даже ночью фигуры не отпускали его – не давая уснуть, всё новые и новые сочетания плашек всплывали в сознании. Во тьме знаки проступали едва ли не чётче, чем днём, открывая через внезапные озарения свой тайный смысл. Утомлённый чехардой не то алгебраических, не то мистических, не то и вовсе чародейских комбинаций, Петрунин засыпал, но утром пробуждался бодрым и свежим, торопливо завтракал, расправлял несколько замоченных накануне афодиев или онтофагусов очередного заказчика, и опять брался за фигуру. Ведь он что-то нащупал ночью, и теперь догадку требовалось опровергнуть или подтвердить. Если границы смежных лепестков уже отстроенной готической розы, заключённой в сердце вифлеемской октограммы, соединить цепочками с вершинами лучей звезды, то это явно будет что-то означать. И верно – стоило Петрунину проложить цепочки, его накрыла и вязко понесла сияющая и медленная, будто расплавленное стекло, волна. Что именно всё это значит, откроется потом, ну а пока – усердие и неутомимый поиск. Естествоиспытатель зачастую не ведает, что ищет, но даже если ведает, то обретает иной раз совсем не то, что полагал найти.

Если бы врач, в своё время вытащивший Петрунина из депрессии, имел возможность наблюдать теперь за бывшим пациентом, он бы решил, что тот вслед за отцом слетел с нарезки. Однако сам Петрунин категорически отверг бы любой намёк на подобное предположение. Он чувствовал себя изыскателем, чернокнижником, учёным-экспериментатором, складывающим невероятное всеразрешающее уравнение. Будут ли удачны его построения? Заключена ли в них разгадка очередной загадки бытия? Этого он не знал, но старался из последних сил. Далёк или близок результат? Неведомо. Однако Петрунин сознавал, что вступил на путь, который без сомнения ведёт куда-то. Только бы уяснить значение вот этих плашек между лучами октограммы, понять смысл полумесяца, напрашивающегося здесь – вверху и слева, – тогда, возможно, что-то прояснится…

И что-то прояснилось. Конечное решение определила плашка с чернотелкой, поставленная вертикально над бутоном готической розы. Стены комнаты дрогнули, подёрнулись дрожащим маревом и поплыли, распахиваясь и расходясь, как взмывающие крылья, – вбок и вверх.

Словно сверчок на шестке, Петрунин стоял на вершине горной гряды. Под ногами начинался крутой спуск с каменными осыпями, понемногу становящийся более пологим и переходящий у подошвы в серовато-бурую не то глинистую, не то песчаную пустыню. Сзади вместо печного пода с остывающей золой вздымалась другая гряда, гораздо более высокая, хотя и без снежных вершин. Что было за ней – долина или ещё один хребет – бог весть. Протяжный ветер не давал застояться прогретому солнцем воздуху – трепал волосы и лез под рубашку. Небо слепило сквозь прищур сияющей бирюзой, шар светила прожигал в зените дыру.

Петрунин слегка обомлел, но не впал в замешательство – внутренне он оказался готов к необычайному.

На склоне виднелись редкие кусты и можжевелового вида деревца, названия которых Петрунин не знал, однако в голове непроизвольно вспыхнули два слова: саксаул и арча. Разбросанные порознь, в рассып, кое-где кусты сбивались в небольшие стайки и роняли на глинисто-серый откос чёрную тень. В прошлом он бывал на Кавказе, но эти горы выглядели иначе – пустынными, прокалёнными, выжженными солнцем. «В начале было скучно», – подумал Петрунин. И тут же сообразил, что так, пожалуй, мог бы начинаться монолог какого-нибудь стендап-комика, скажем, евангелие от Урганта.

Плоское однообразие пространства под грядой тонуло на горизонте в пепельной дымке. Пристроив ладонь козырьком над глазами, Петрунин вгляделся в голый пейзаж. Слева и впереди – никакой зацепки для взгляда, безжизненная пустыня. Зато правее на выцветшей равнине угадывалась тёмная нитка асфальтовой дороги, уходящая в жаркую затуманенную даль. Внизу под склоном, если приглядеться, тянулась набитая прямо по иссушённой земле колея – то отчётливая, то едва проступающая на серо-буром фоне, то вовсе пропадающая из виду за выступом гряды. Присмотревшись к далёким дымам горячей земли, поглотившим асфальтовую нитку, можно было предположить, что там, в белёсой мгле, чередой геометрических линий проступает призрак большого города. Петрунин сощурился, наводя взгляд на резкость. Нет, ничего определённого – воздушные выкрутасы, завитки воображения, мираж.

Спуск по склону занял примерно четверть часа – приходилось выписывать козьи петли, чтобы не сорваться или не поехать по сыпухе. Ветер, гулявший по гребню, затих, жаркий воздух сгустился, Петрунин то и дело вытирал со лба пот. Наконец – подножие. Поглядев вверх, он прикинул – метров триста, не меньше. Как его туда занесло? Вопрос был праздным.

Пыль на дороге лежала мягким пухляком, точно серая вата, но стоило её задеть, и в воздух поднималось дымное облачко. Путь тянулся вдоль изрезанного кряжа, то подбираясь к нему вплотную, то отдаляясь, чтобы обогнуть промоины от дождевых весенних потоков. Двинув по дороге вправо, Петрунин вскоре завернул за бугристый уступ и увидел стоящий в тени скалы автомобиль – бежевую двадцать первую «Волгу», раритет. Водительская дверь машины была распахнута; из неё показался коротко стриженный молодой человек самой что ни на есть русской наружности – в клетчатой рубашке с коротким рукавом, тюбетейке и в широких старомодных брюках. Лишь теперь Петрунин сообразил, что и сам одет странно – белая рубашка, брюки со стрелками и кожаные туфли. Только туфли и брючины его изрядно запылились, а рубашка успела пропотеть. «Как чинуша, – подумал он. – Как деляга. Как сектант».

Парень предупредительно распахнул заднюю дверцу. Загорелое лицо его не выражало ни удивления, ни смущения, ни почтительности. Хорошее лицо служивого человека, делающего положенное и не задающего вопросов. Разместившись на плюшевом диване, Петрунин сказал:

– Поехали.

Голос, произнёсший это звёздное напутствие, был ему незнаком, что, как и всё прочее, начиная с его появления на гребне горы, выглядело не просто загадочным, а откровенно чудесным. Чудесным и пугающим.

– Куда поедем? – усаживаясь за руль, откликнулся парень.

– Домой, – чужим голосом распорядился Петрунин. – Надо переодеться.

Хрипловато взревел двигатель. Рядом на плюшевом сиденье Петрунин увидел пиджак и сложенную вчетверо газету – уже почти забытый атрибут из безвозвратно канувшего прошлого. Развернув газету наудачу, он пробежал глазами строки: «Советская Туркмения отмечает один из самых замечательных и ароматных праздников в году – Праздник урожая. Наша гордость – коробочки „белого золота" и дары нашей бахчи. Хлопок в этом году уродился на славу – собран рекордный урожай, но не подвела и бахча». Текст иллюстрировала зернистая, скверной печати фотография двух черноглазых карапузов-близнецов на фоне богато заставленного дынями прилавка – одетые в одинаковые рубашки и тюбетейки, малыши с недоверчивым видом вгрызались в сочные дынные ломти. Так он в Туркмении! Конечно! Где ж ещё. В Туркмении пятидесятилетней (или больше?) давности.

Увлёкшись статьёй, Петрунин выяснил, что сортов дынь только в местной селекции насчитывается свыше четырёхсот – от популярных «вахарманок» из Мургабской долины, лебапской «гуляби», дашогузской «гурбеки» и ахалканского «гаррыгыза» до маленькой скороспелой «замчи» и куняургенчских дынь, чья внутренность красна, как сердолик, и слаще сотового мёда, – подвешенные в тростниковой оплётке, эти дыни зимуют до весны.