Павел Крусанов – Голуби (страница 43)

Купив пару крупных салак горячего копчения, он двинулся дальше – вслед за рыбой в мысленном списке стояли суповой набор из замороженных овощей, фрикадельки, куриные сердца, печёночный паштет, кабачки и тахинная халва. Не то чтобы Петрунин желал вкусить блюд, приготовленных именно из этих продуктов, просто нынешний день должен отличаться от остальных хотя бы по части гастрономии. Сегодня он сдал под расчёт работу одному из постоянных заказчиков и получил новую – деньги жгли ляжку. Жгли? И снова нет – острого желания потратить заработанное не было, однако обретённая сумма превышала предусмотренные наперёд расходы, и излишек позволял сделать шаг за очерченные рамки.

Жизнь Петрунина сложилась кренделем. Школу он не любил, принимая её как унылое ярмо, без которого родители своими поучениями и негодующими криками высверлили бы в его темени дыру. Мальчика привлекало иное: его интерес возбуждали альпинизм, насекомые и палеозоология – скалы манили благородной опасностью, жуки, стрекозы и бабочки порождали азарт исследования, вымершие животные потрясали воображение, вызывая трагический восторг. Ни в одной из этих областей школа не могла оказать ему ни малейшего содействия: потакать детским увлечениям, развивать и придавать им регулярный характер – это не к школе. На такой случай есть спортивные секции, кружки и детские творческие объединения. Туда Петрунин и устремился, благо группы для юных альпинистов и энтомологов в городе нашлись. Пару раз для получения юношеского разряда выезжал на Домбай, где беззаботно совмещал горные маршруты с энтомологическими сборами. Что касается палеозоологии – тут он был обречён остаться один на один со своей страстью.

Впрочем, отец его, будучи специалистом по металлам и сплавам, тоже имел пунктик – увлекался муравьями и содержал дома в террариуме целую муравьиную ферму. Любовь сына к насекомым он одобрял, так что в лице отца младший Петрунин находил в семье некоторую поддержку. До той поры, пока отец не сошёл с ума и с острым приступом расщепления личности не угодил на Пряжку, а его формикарий с колонией муравьёв-жнецов – на помойку. Но это случилось позже, когда школа уже осталась позади. Что касается матери – она была женщиной с реальными запросами и в будущем хотела видеть сына директором мебельной фабрики или главврачом ветеринарной лечебницы. По большей части именно она сверлила ему темя.

В университет Петрунин не поступил – сказался недостаток знаний по целому ряду дисциплин, которые в школе навевали на него тоску, – хотя в узких областях, связанных с его интересами, достиг немалых успехов. Так пара младших научных сотрудников из лаборатории систематики насекомых ЗИНа[4] общалась с ним без присущей служителям науки по отношению к любителям брезгливой снисходительности, ограничиваясь лёгким высокомерием, а городские коммунальные службы в скором времени с дорогой душой стали брать его на работы, связанные с промышленным альпинизмом: наружная мойка окон, замена водосточных труб, простукивание отслаивающейся штукатурки на фасадах зданий, сброс снега с крыш и скол наросших на карнизах сосулек. Известное дело: если чувствуешь, что это твоё, не слушай тех, кто отговаривает.

Осенью, после провала вступительных экзаменов, Петрунину пришла повестка из военкомата. А тут как раз – первая девушка, золотые дни бабьего лета, незнакомое и пьянящее чувство близкого счастья, накатывающего неотвратимым валом, словно цунами. Жизнь щедро, напоказ распахнула свои объятия после школьной неволи, как раскрывает удивительные крылья царственная бабочка, – какой к чертям военкомат! Вот так за здорово живёшь отдать казарме два года своей взлетающей ввысь прекрасной и неповторимой жизни? Щас!

Курьер принёс повестку в его отсутствие, поэтому подписи о получении Петрунин не оставил. Чтобы в дальнейшем оградиться от нежеланных встреч с сотрудниками военного комиссариата, он переехал из родительской квартиры в центре к бабушке на Софийскую. Пару лет вместо срочной службы метался в пустой суете юности – влюблялся и расставался, терял и заводил друзей, растворялся в компаниях и отстраивал кристалл индивидуальности вновь, – родителям не докучал, подрабатывал у коммунальщиков. Иной раз зашибал такие деньги, что хватало и на Ялту, и на Геленджик. Альпинизм, позорно низведённый до борьбы с сосулькамии отколупывающейся штукатуркой, кормил, а вот букашки временно ушли из жизни.

Как-то раз подружка, студентка института киноинженеров, привела Петрунина на съёмочную площадку, и некоторое время он из любопытства снимался в массовках на «Ленфильме». Однажды даже получил роль в эпизоде – сыграл прохожего, завязывающего на улице развязавшийся шнурок. Однако в кинематографе Петрунин быстро разочаровался – бессмысленная и унылая трата времени, наполненного изматывающим ожиданием вместо дела. Изнутри процесс выглядел полной неразберихой – в апреле снимают ноябрь, а на кронштадтских фортах – осаждённый Сталинград, – густо замешанной на беспардонном хамстве гениев режиссуры. «Может, в эту сцену Игоря введём?» – «Да ты что, мать твою?! Мы же его уже убили – дважды переехали машиной! Миша, выйди, блядь, из кадра!» Вслед за несчастным Мишей Петрунин вышел из кадра твёрдо, без сожаления. Известное дело: если чувствуешь, что это не твоё, не слушай тех, кто уговаривает.

Но пробил час, и однажды в лесу под Туапсе он столкнулся с Архиплектесом старкианусом. И снова накатило. Красавец жук как будто разбудил в нём истинные, до поры заснувшие под покрывалом напрасной юношеской мельтешни, страсти. Он ловил всех козявок подряд и не мог остановиться – картонками с ватными матрасиками, на которых покоились его полевые сборы, под завязку были забиты пахнущие нафталином антресоли. Застеклённые коробки с наколотыми на булавки дивными малютками занимали полки книжных и бельевых шкафов. Потом, осознав, что распыляется, что невозможно одному охватить все бессчётные легионы шестиногого воинства, Петрунин решил ограничиться лишь гоплитами этой армии – отрядом закованных в латы жуков. Но и этого оказалось с избытком – многообразие жучиных семейств превозмогало его разум. Сосредоточившись на очередном таксоне, он погружался в его лабиринты и изучал ветвящиеся тропы, но, обратившись к другому, прежде уже освоенному, понимал, что заново должен восстанавливать латынь и штудировать родовые и видовые признаки, снова и снова следуя в определительных таблицах путями бесконечных тез и антитез для выяснения «личности» той или иной находки. В результате он ограничил свой интерес несколькими группами и на этом остановился. Удовлетвориться какой-либо одной из них, как поступил бы записной специалист, Петрунин не мог – азарт влечения был сильнее разумных доводов научной дисциплины.

Понемногу он восстановил старые энтомологические связи в ЗИНе и завёл новые, съездил (за свой счёт, прицепом) с экспедициями Зоологического института в Лазовский заповедник, потом в Оренбургский, потом в Астраханский биосферный, после чего решил вновь поступать в университет на биологический. И тут только осознал, что невзначай сам наложил на свою судьбу чёрную метку. При подаче документов в приёмную комиссию он должен был предъявить военный билет. С одной стороны, нормально – обычно человек в юности пачкается, а в зрелости пытается отмыться. С другой – как тут отмоешься?

Вскоре выяснилось, что и на работу в ЗИН, куда он было сунулся на лаборантскую должность, или в какой-либо другой институт, где он оказался бы при любимых насекомышах, ему устроиться нельзя – отдел кадров и там требовал военный билет. Пока Петрунин промышлял на временных работах, сталкиваться с чем-то подобным ему не приходилось. Но сунулся, и вот, пожалуйста – наука и её ближайшие окрестности оказались для него заказаны. Работодатели из ЖЭКов все как на подбор выходили редкими прохвостами, легко обходившими любые положения, предписания и договорённости, но Петрунин не выводил правила из этой странной закономерности. В конце концов, причина могла заключаться и в нём самом – возможно, он сам провоцировал их своим простодушием на плутовство. Но здесь совсем другое – глухая стена, тупик, не объедешь. Когда один знакомый коллекционер позвал его в энтомологический вояж на Борнео, выяснилось, что и загранпаспорт без военного билета ему не оформить. Так Петрунин, совершив неграмотный закос, угодил в собственную заячью петлю и сам себя стреножил. «Сусанин», – подумал Петрунин, впервые взглянув со стороны на свой извилистый, нелепый и случайный путь. И тут же возразил: «Да нет, не Сусанин – я сам здесь впервой».

Обычно Петрунин не переживал по пустякам (к ним он относил все текущие события, кроме тех, что угрожали здоровью и жизни), это, по его мнению, должно было гарантировать ему долгое, ничем не омрачённое существование. Но на сей раз он внезапно и с неожиданной ясностью ощутил себя одиноким, до дрожи ничтожным и совершенно беспомощным перед открывшимся во всём своём вселенском холоде равнодушием большого мира, которому не было до него ровным счётом никакого дела. Этот большой мир легко сломает и уничтожит всё, что соразмерно Петрунину, и даже не заметит этого, не разглядит. Не его дело – разглядывать. Изнутри Петрунина охватил озноб, хребет покрыла изморозь, и он уже не знал, как отогреться. Так бывает в ночном лесу – глаз видит меньше, чем ему необходимо, слух получает больше, чем хочет, и это страшит. У кустов вырастают когти, тени издают вздохи и стоны, деревья клацают зубами, и весь этот ужас норовит подкрасться, вонзиться, схватить. Ночные фантазии на свежем воздухе не скрывают своё родство с безумием. Жизнь во внезапно постаревших глазах Петрунина выглядела теперь съёмками бездарнейшего фильма, где не было ни поставленного света, ни дублей, ни проработки сцен. Да что там свет – в помине не было ни замысла, ни режиссёра: все сами по себе, как лебедь, рак и щука. А тут в довершение печалей умерла бабушка, и сошёл с ума отец. Да и у подружки вместо сердца оказалась льдина.