Павел Крец – Падение белого короля (страница 8)

Он говорил с наслаждением. С упоением человека, который всю жизнь завидовал чужому успеху и наконец-то дождался его краха. Он не злорадствовал открыто. Он сочувствовал. И это было в тысячу раз хуже.

«Слав, я к тебе по делу», – Артём решил не тянуть. Каждое мгновение здесь было пыткой.

«Да понимаю я, понимаю, – кивнул Слава, вытирая жирные пальцы о салфетку. – Не от хорошей жизни ты старину Белова вспомнил. Что, совсем швах?»

Артём молчал. Само его присутствие здесь было ответом.

«Ладно, – Слава откинулся на спинку пластикового стула, принимая вид благодетеля. – Помню, как ты мне по термеху помогал. Считай, долг возвращаю. Работы, сам понимаешь, дать не могу. У нас контора серьёзная, служба безопасности мышь не пропустит, не то что… тебя. А вот деньжатами подкину. Сколько тебе надо-то, на первое время?»

Он смотрел на Артёма выжидательно, с любопытством патологоанатома, изучающего интересный труп.

Артём почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он должен был произнести сумму. Он должен был попросить. Сказать: «Дай хоть сколько-нибудь». Но слова застряли в горле. Он смотрел на сытое, самодовольное лицо Славы, на его жирные губы, и понимал, что не сможет. Это была последняя черта, за которой начинался полный распад. Он мог вынести предательство Вадима, холодность Ксении, трусость Олега. Но он не мог вынести эту унизительную, сальную жалость.

«Я передумал, – сказал он тихо. – Извини, что отвлёк».

Он встал.

«Э, ты куда? – удивился Слава. – Я же помочь хочу! По-человечески! Вот, держи!»

Он вытащил из кармана потрёпанного джинсового пиджака несколько мятых тысячных купюр и протянул их Артёму. Тысяч пять, не больше.

«Возьми, не стесняйся. Мне не жалко. На доширак хватит».

Артём посмотрел на его руку. На деньги. И медленно покачал головой. Он развернулся и пошёл прочь, сквозь галдящую толпу, сквозь запахи и звуки чужой, сытой, беззаботной жизни. Он слышал, как Слава крикнул ему в спину: «Ну и дурак! Гордый какой! Жизнь-то тебя ещё не научила!».

Он вышел из торгового центра в серые, промозглые сумерки. Деньги, которые дал ему Олег, почти кончились. В кармане оставалось на одну ночь в капсуле и на дешёвый ужин. А дальше – пустота. Полная, абсолютная, звенящая пустота. Социальный лифт, который он с таким трудом построил для себя, который вознёс его на самую вершину, теперь действительно работал только в одном направлении. Но он не просто ехал вниз. Он падал. В свободном падении, в тёмную, бездонную шахту.

Он шёл по грязным улицам спального района. Мимо серых панельных домов с тёмными, недружелюбными окнами. Мимо детских площадок, покрытых ржавчиной. Это был тот самый мир, из которого он когда-то сбежал, который презирал всей душой. И теперь этот мир принимал его обратно в свои унылые, бетонные объятия.

Он остановился у витрины круглосуточного магазина. В мутном, заляпанном стекле, подрагивающем от света неоновой вывески «ПРОДУКТЫ 24», он увидел своё отражение. Незнакомый мужчина с осунувшимся, небритым лицом и дикими, загнанными глазами. Костюм, который ещё несколько дней назад был символом власти, теперь висел на нём грязной, мятой тряпкой. Человек в витрине был похож на прокажённого. На тень. На того, от кого шарахаются на улице, кого брезгливо обходят стороной.

Он смотрел на это отражение долго, без мыслей, без чувств. Аналитический аппарат в его голове, его главный инструмент, его дар и проклятие, окончательно заглох. Он больше не пытался найти решение. Он понял, что его нет. В рамках этой системы, в границах этой шахматной доски – решений для него не существовало. Значит, нужно было либо умереть, либо… сменить доску. Или сломать её к чертям.

Холодный ветер пробирал до костей. В животе урчало от голода. Отчаяние перестало быть абстрактным понятием. Оно стало физическим. Оно было в дрожи его рук, в кислой слюне во рту, в тяжести в ногах, которые отказывались идти дальше. Он прислонился лбом к холодному стеклу витрины, закрыл глаза. Всё. Предел. Точка замерзания. Он больше ничего не хотел. Ни доказывать, ни бороться, ни выживать. Он просто хотел, чтобы всё это закончилось. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Предложение, от которого нельзя отказаться

Холодное стекло витрины больше не давало ответов. Оно лишь тупо отражало уличный фонарь, превращая его в размытое, больное пятно. Артём оттолкнулся от него, чувствуя, как затекшие мышцы протестующе ноют. Пустота внутри больше не звенела – она превратилась в тяжёлый, вязкий вакуум, который тянул его вниз, к асфальту, к земле. Он сделал несколько шагов, бесцельно, подчиняясь единственному оставшемуся инстинкту – двигаться, чтобы не застыть окончательно, не превратиться в соляной столб посреди этого равнодушного города.

За углом, в полуподвальном помещении, тускло светилась вывеска. Несколько букв перегорело, и вместо названия бара «Причал» читалось нелепое «ич л». Это место не зазывало, а констатировало факт – конечную точку, дно, куда прибивает всё, что потеряло курс и управление. Дверь, обитая потрескавшимся дерматином, поддалась с глухим стоном.

Внутри было темно и густо. Воздух можно было резать ножом: он состоял из слоёв прогорклого масла от фритюрницы, застарелого табачного дыма, запаха пролитого пива и несвежих человеческих тел. Тусклые лампы под абажурами из грязного пластика едва разгоняли мрак, выхватывая из него отдельные детали: липкую поверхность стойки, обитые клеёнкой диваны с прожжёнными дырами, несколько помятых лиц за столиками. Из динамиков над стойкой хрипел какой-то забытый эстрадный певец, его голос тонул в гуле дешёвой вентиляции и невнятном бормотании немногочисленных посетителей.

Артём подошёл к стойке. Он не осматривался, не оценивал обстановку. Его аналитический аппарат, привыкший сканировать и структурировать любое пространство, отключился. Он просто двигался к единственному источнику возможного забвения. За стойкой дремал грузный бармен с лицом, похожим на непропечённый блин. Артём положил на липкое дерево последние мятые купюры.

«Водку. Самую дешёвую. И стакан».

Бармен нехотя открыл один глаз, смерил его взглядом – потрёпанный дорогой костюм, трёхдневная щетина, безумные глаза – и молча кивнул. Он не задавал вопросов. Сюда приходили не для того, чтобы разговаривать. Он налил гранёный стакан до краёв из бутылки без этикетки и пододвинул его Артёму.

Первый глоток обжёг горло, пищевод, огненным шаром прокатился в пустой желудок. Артём задохнулся, согнулся, уперевшись руками в стойку. Тело, привыкшее к дорогим винам и односолодовому виски, взбунтовалось против этого яда. Он выпрямился, тяжело дыша, и посмотрел на своё отражение в мутном зеркале за спиной бармена, испещрённом трещинами. Человек в зеркале смотрел на него с брезгливым сочувствием.

Артём залпом допил остальное. Огонь внутри сменился резким, химическим теплом, которое начало медленно расползаться по венам. Он пододвинул пустой стакан бармену. Тот молча наполнил его снова.

После третьего стакана мир потерял резкость. Звуки стали глуше, свет – мягче. Тяжёлый вакуум внутри начал заполняться мутной, тёплой жижей безразличия. Мысли, которые последние сутки метались в черепе, как обезумевшие птицы в клетке, замедлили свой полёт, стали вязкими, неповоротливыми. Вот обрывок совещания… графики, цифры… бессмысленный набор пикселей. Вот лицо Ксении, красивое, как фарфоровая маска… ничего не значащая картинка. Лицо Вадима… просто лицо. Боль притупилась, превратилась в тихий, монотонный гул на периферии сознания. Это работало. Анестезия начала действовать.

Он сидел, тупо уставившись на пузырьки воздуха, застывшие в толще стакана. Он больше не был Артёмом Корнеевым, гением IT, королём московского олимпа. Он был просто телом за барной стойкой. Объектом, занимающим определённый объём в пространстве. И это было почти облегчением.

«Слышь, пиджак, заблудился?»

Голос, прозвучавший рядом, был грубым, с прокуренной хрипотцой. Артём медленно повернул голову. Рядом с ним материализовались трое. Один, видимо, главный – невысокий, жилистый, с бегающими глазками и ухмылкой, обнажавшей ряд кривых, потемневших от никотина зубов. Второй – огромный, похожий на шкаф, с бычьей шеей и почти полным отсутствием интеллекта на лице. Третий – худой и суетливый, держался чуть позади, как шакал за тигром.

Артём промолчал. У него не было сил и желания вступать в диалог. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы ему дали допить свою порцию забвения и раствориться.

«Глухой, что ли? – жилистый подошёл ближе, от него несло перегаром и дешёвым одеколоном. – Тебя спрашивают. Ты чьих будешь? Не местный, видать. У нас тут такие костюмчики не носят. Слишком чистый». Он хохотнул, и двое за его спиной поддержали его.

Артём снова промолчал, отворачиваясь к своему стакану. Это была ошибка. В их мире молчание было равносильно вызову.

«О, так мы ещё и гордые, – жилистый нагло взял его стакан и выплеснул остатки водки на пол. – Негоже барину с нами, с быдлом, разговаривать. Ты, видать, не понял, куда попал. Это наш „Причал“. И мы тут решаем, кто пьёт, а кто платит».

Артём медленно поднял глаза. Он посмотрел не на жилистого, а на его руку, всё ещё державшую его пустой стакан. В его затуманенном алкоголем мозгу что-то щёлкнуло. Не гнев. Не страх. Что-то другое. Холодное. Это была не эмоция, а чистая математика. Внезапно возникла задача. Простая, с тремя переменными. Задача, которую нужно было решить.