Павел Крец – Грязный свет (страница 6)

«Друзья, спасибо за такой бурный отклик на мой новый снимок! – печатал он, чувствуя отвращение к каждому слову. – Рад, что работа вызвала резонанс. Спешу внести ясность: это не документальный кадр, а часть моего нового проекта-мистификации «Городские типажи», посвященного исследованию архетипов современного мегаполиса. На фото – профессиональный актер. Прошу не распространять слухи и домыслы. Скоро будет больше информации!»

Ложь. Густая, вязкая, как мазут. Он нажимал «опубликовать» и чувствовал себя так, будто пачкает руки в чем-то непотребном. Он, который всегда кичился своей честностью, своей правдой «грязного света», теперь трусливо заметал следы, создавая фальшивый, глянцевый нарратив. Художник в нем корчился от унижения. Но инстинкт самосохранения был сильнее.

Комментарии под его постом посыпались мгновенно.

«Я так и знал! Слишком кинематографично для реальности!»

«Влад, ты гений провокации!»

«А кто актер? Лицо очень фактурное, нигде его не видел».

«Что-то не верится. Уж больно настоящий взгляд у этого «актера».

Он читал их, и его не отпускало чувство сюрреализма. Он сидел в своем дорогом лофте, в центре города, и вел войну в виртуальном пространстве, в то время как где-то в этом же городе безликий голос отсчитывал последние минуты его старой жизни.

Дверь спальни открылась. На пороге стояла Анна. Заспанная, закутанная в шелковый халат, она выглядела как видение из другого, мирного мира. Она потерла глаза и непонимающе посмотрела на него.

– Влад? Что случилось? Почему ты не спишь? Который час?

Она еще не знала. Она еще была по ту сторону разлома. Он посмотрел на нее – красивую, безмятежную, защищенную – и почувствовал острую, пронзительную жалость. К ней. К себе. К ним.

– Ничего. Не спалось. Работа, – пробормотал он, отворачиваясь к монитору.

– Какая работа в шесть утра? – она подошла ближе. Шелк халата зашуршал, наполнив комнату едва уловимым ароматом ее духов. Она заглянула ему через плечо. И увидела. – Боже мой. Что это? Это же… это везде.

Ее голос изменился. Сонливость слетела с него, как позолота. Она выхватила свой телефон с тумбочки. Ее пальцы забегали по экрану. Влад слышал, как участилось ее дыхание.

– Влад… что ты наделал? – прошептала она. В ее голосе не было восхищения, которое он слышал вчера на выставке. Только нарастающая тревога. – Кто это? Почему все об этом говорят?

– Это постановка, Аня, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно и спокойно. Он повторял свою ложь, надеясь, что если произнести ее достаточное количество раз, она станет правдой. – Я же написал. Новый проект. Просто Дима слил рабочий материал раньше времени, устроил хайп. Ничего серьезного.

Он ждал, что она поверит. Или сделает вид, что поверила. Он ждал облегчения, поддержки. «Ах, Влад, ты неисправимый провокатор! Но это гениально!» – вот что он хотел услышать.

Но Анна молчала. Она смотрела то на экран своего телефона, то на его затылок. Он чувствовал ее взгляд кожей. Оценивающий. Испуганный.

– Ты врешь, – сказала она наконец. Тихо, но с такой уверенностью, что у Влада внутри все оборвалось. – Я знаю тебя. У тебя другое лицо, когда ты врешь. И ты сейчас бледный, как полотно. Твои руки дрожат. Что происходит на самом деле?

Он медленно повернулся к ней. Их глаза встретились. Он хотел рассказать ей все. Про ночную вылазку, про убийство, про ледяной голос в трубке. Он хотел разделить с ней этот ужас, чтобы тот стал хотя бы вдвое легче. Но, глядя в ее расширенные от страха глаза, он понял, что не может. Этот груз раздавит ее. Ее мир, сотканный из вернисажей, бранчей и планов на отпуск в Тоскане, не был рассчитан на такую нагрузку. Он рассыплется от одного прикосновения этой грязной, кровавой реальности. И он, Влад, будет тем, кто его разрушил.

– Это просто… сложный проект, – сказал он, уходя от прямого ответа. – Есть некоторые риски. Репутационные. Я не хотел тебя волновать.

– Репутационные риски? – она нервно рассмеялась. Смех был похож на звон треснувшего стекла. – Влад, твой агент звонил мне уже три раза! Он в панике. Владелец галереи тоже. Они говорят, что этот человек на фото… что он очень опасен. Что это не игра.

Вот оно. Первая трещина. Она уже говорила с ними. Она уже была частью другого лагеря – лагеря тех, кто хочет обезопасить себя, дистанцироваться, уладить «проблему». Она не была на его стороне. Она была на стороне их общего, комфортного мира, который он поставил под угрозу.

– Они паникеры, – отрезал он. – Они боятся всего, что не вписывается в их рамочку. Это просто хайп. Через пару дней все утихнет.

– А если нет? – она сделала шаг назад. Этот шаг был громче любого крика. Он создал между ними новое, холодное пространство. – Влад, я не понимаю, зачем? Тебе мало славы? Мало денег? Зачем ты полез в это? Ты же не репортер, ты художник!

Она произнесла это слово – «художник» – как заклинание. Как будто оно могло защитить их, воздвигнуть невидимую стену между ним и тем миром, который он запечатлел на своем снимке. Но он-то знал, что никакой стены нет. Объектив камеры был не щитом, а порталом. И он сам его открыл.

– Потому что я устал от рамочек, Аня! – он повысил голос, сам того не желая. Отчаяние и страх прорывались наружу. – Устал от стерильного искусства для богатых снобов! Я хотел сделать что-то настоящее!

– Настоящее? – ее голос тоже зазвенел. – Убийства – это для тебя «настоящее»? Ты хоть понимаешь, во что ты ввязался? Во что ты втянул меня?!

Это прозвучало. «Втянул меня». Не «нас». Меня. В этот момент он понял, что уже потерял ее. Она смотрела на него не как на любимого человека, попавшего в беду, а как на источник угрозы. Как на стихийное бедствие, которое ворвалось в ее дом и рушит все на своем пути.

Он опустил голову, чувствуя полное бессилие. Война шла на два фронта: снаружи был безликий враг, который мог стереть его в порошок, а здесь, в его собственном доме, рушился последний бастион его мира.

– Я все улажу, – пробормотал он. – Я все исправлю.

– Как? – спросила она. В ее голосе был не вопрос, а приговор. – Как ты это исправишь? Отмотаешь время назад? Разобьешь свою проклятую камеру? Позвонишь этим людям и скажешь, что ты пошутил?

Она ходила по комнате, обхватив себя руками, словно ей было холодно. Ее шелковый халат казался тонкой, ненадежной броней. Она была похожа на породистую птицу, случайно залетевшую в клетку с хищником.

– Нам нужно уехать, – сказала она вдруг, останавливаясь. – Прямо сейчас. В аэропорт. В Тоскану, как я и говорила. Или куда угодно. Мы просто исчезнем на пару месяцев, пока все не уляжется.

Влад поднял на нее глаза. В ее предложении была такая детская, наивная вера в то, что от проблем можно улететь на самолете. Что можно сменить географию и обнулить реальность. Он почти позавидовал ей.

– Они найдут нас где угодно, Аня. Если захотят. Дело не в географии.

– «Они»? – она вздрогнула. – Ты говоришь так, будто… будто это мафия из плохого кино. Влад, мы живем в двадцать первом веке! Есть полиция, есть адвокаты…

Он горько усмехнулся. Полиция. Он вспомнил, как деловито и спокойно действовали люди в цеху. У них наверняка была своя полиция. И свои адвокаты.

– Ты ничего не понимаешь.

– Нет, это ты не понимаешь! – воскликнула она. – Ты не понимаешь, что поставил на кон все! Свою карьеру! Свою жизнь! Нашу жизнь! Ради одного кадра! Одной гребаной фотографии! Она того стоила?

Она стояла посреди комнаты, и лунный свет из панорамного окна падал на нее, вырисовывая ее тонкий, напряженный силуэт. Она была похожа на одну из его фотографий. Идеальная композиция. Безупречный свет. И бездонная пропасть между главным объектом и фоном. Он был фоном. Размытым, уходящим в темноту.

Стоила ли она того? Он посмотрел на монитор, на это страшное, гипнотическое лицо. Как художник, он знал ответ. Да. Безусловно, стоила. Этот кадр был вершиной всего, что он когда-либо делал. Это была та самая правда, которую он искал всю жизнь. Но как человек, который хотел жить, который любил женщину, стоящую перед ним, он не мог произнести это вслух.

Он промолчал. И это молчание было громче любого ответа.

Анна смотрела на него долго, изучающе. В ее взгляде боролись страх, любовь и разочарование. И страх побеждал. Он видел, как гаснет в ее глазах тепло, как на его месте кристаллизуется холодный, отчужденный блеск. Это был тот самый момент, когда пленка отношений рвется. Еще не до конца, но первая, фатальная перфорация уже пробита. Звук был почти слышимым.

– Я поеду к маме, – сказала она наконец. Голос у нее был ровный, лишенный всяких эмоций. Словно говорила не она, а тот человек из телефона. – Мне нужно подумать.

Она не стала ждать его ответа. Развернулась и ушла в спальню. Через несколько минут он услышал, как щелкают замки на чемодане.

Влад остался один посреди огромного, гулкого лофта. За окном начинался рассвет. Небо на востоке окрасилось в грязный, серо-розовый цвет. Передержанный кадр. Он смотрел на этот уродливо-красивый восход, и в его душе была такая же выжженная, безжизненная пустота. Час почти истек. Его ложь не сработала. Его мир треснул. И он стоял на самом краю разлома, и под ногами у него медленно осыпалась земля. Он не знал, что страшнее: безликая угроза извне или холодное, звенящее одиночество, которое только что поселилось в его доме. Он сделал свой самый главный снимок. И цена за него была – все, что у него было. Абсолютно все.