Павел Крец – Грязный свет (страница 8)

Когда с книгами было покончено, «Седой» подошел к стене с фотографиями. Он посмотрел на «Колодец», потом на Влада.

– Хорошая работа. Жаль, рама дешевая.

Он снял фотографию со стены и с размаху ударил ею об угол стола. Стекло разлетелось с сухим треском. Осколки посыпались на пол. Он вырвал паспарту, разорвал сам снимок – точную, дорогую печать – на две половины и бросил их на пол. Он сделал это медленно, глядя Владу в глаза.

В этот момент Влад вскочил. Это был иррациональный порыв, рефлекс художника, чье творение уничтожают на его глазах.

– Не трогай!

Он не успел сделать и шага. Второй, который до этого орудовал на кухне, оказался рядом в одно мгновение. Короткий, жесткий удар под дых выбил из легких Влада весь воздух. Он согнулся пополам, хватая ртом пустоту. Мир сузился до пульсирующего пятна боли. Его схватили за волосы и швырнули на пол, лицом в осколки стекла от разбитой рамы. Острая боль обожгла щеку.

– Я же просил. Не усложняй, – голос «Седого» донесся сверху, спокойный и нравоучительный.

Его подняли, заломив руки за спину, и поставили на колени в центре комнаты. Теперь он мог видеть все в деталях. Развороченные шкафы, разбитая техника, распоротая обивка дивана. Лофт превратился в поле боя после сражения, которое он проиграл, даже не начав.

– Последний раз спрашиваю, – «Седой» присел перед ним на корточки, их лица оказались на одном уровне. В его темных глазах не было ничего, кроме холодной усталости. – Где пленка и флешка?

Влад молчал, тяжело дыша. Изо рта шел привкус крови и желчи. Он смотрел в эти пустые глаза и понимал, что слова больше не имеют значения. Он проиграл.

– Понятно, – «Седой» выпрямился. – Значит, будем ломать. Не хочешь говорить – заставим вспоминать.

Он кивнул своему напарнику. Тот выволок Влада на середину комнаты и бросил на пол. Влад попытался встать, но тяжелый ботинок опустился ему на спину, впечатывая в пол.

– Руку, – скомандовал «Седой».

Напарник нагнулся, схватил левую руку Влада и вытянул ее на полу. Он наступил ботинком на запястье, фиксируя его. Влад видел свою ладонь, распластанную на бетонном полу. Пальцы фотографа. Длинные, чувствительные пальцы, которые чувствовали малейший нюанс спуска затвора, малейший люфт кольца диафрагмы.

«Седой» подошел, держа в руке что-то тяжелое. Это был один из объективов Влада, сорванный с полки. Старый, тяжелый «Гелиос».

– Ты же этим работаешь? – спросил он с ленивым любопытством. – Пальцами? Наверное, они у тебя очень чувствительные.

Влад забился, пытаясь вырвать руку, но ботинок на спине и на запястье держал его мертвой хваткой.

– Нет! Пожалуйста! – крик вырвался из него, хриплый и жалкий.

«Седой» не обратил на него внимания. Он поднял объектив.

– Посмотрим, какая у них точка невозврата.

Удар.

Не было острой боли. Был глухой, влажный хруст, который Влад не столько услышал, сколько почувствовал всем телом, каждой костью. Звук ломающейся структуры. Его мир взорвался белой, слепящей вспышкой, как передержанный кадр. А потом нахлынула боль. Нечеловеческая, всепоглощающая. Она прокатилась по нервам, как электрический разряд, заставляя тело выгибаться дугой. Он закричал, но крик утонул в ковре, смешанном с битым стеклом. Сначала хрустнул мизинец. Потом безымянный.

Они делали это методично, не торопясь. Как будто настраивали сложный инструмент. После второго удара сознание Влада начало отключаться, уплывать, спасаясь от агонии. Изображение перед глазами потеряло резкость, распалось на составляющие цвета – красные, синие, зеленые пятна. Хроматическая аберрация боли.

– Стой, – голос «Седого» остановил экзекуцию. – Он сейчас отключится. Нам он нужен в сознании.

Его перевернули на спину. Кто-то плеснул ему в лицо водой из вазы с увядшими цветами. Он закашлялся, возвращаясь в реальность, где его левая рука была одним сплошным, пульсирующим сгустком боли.

– Где? – спросил «Седой», снова склоняясь над ним.

Влад мотал головой. Он не мог говорить. Он не хотел. Упрямство, последнее, что у него осталось, было иррациональным, животным.

«Седой» цокнул языком.

– Ладно. Тогда последнее предупреждение.

Он поднял с пола любимый объектив Влада. Редкая, светосильная «Лейка». Его глаза. Его способ видеть мир. Он держал его в руке, как драгоценный камень.

– Хорошая линза. Немецкая. Резкая, наверное?

Он подошел к панорамному окну. И, не говоря больше ни слова, просто разжал пальцы.

Влад не услышал звука удара об асфальт где-то далеко внизу. Но он увидел, как его мир, его зрение, его талант, заключенный в этом куске металла и стекла, полетел в пропасть. Он смотрел на пустую руку «Седого» и чувствовал, как внутри него что-то обрывается окончательно. Они сломали не только его пальцы. Они сломали его душу.

– Это было первое предупреждение, – сказал «Седой», возвращаясь к нему. – То, что по телефону, – это была просьба. Сейчас – предупреждение. Следующего раза не будет. Будет просто результат. Ты, твоя девушка, все, кто тебе дорог. Мы не будем больше ничего искать. Мы просто сотрем все, что с тобой связано. Ты понял?

Влад смотрел на него снизу вверх, с пола, залитого водой и его собственной кровью. В его глазах больше не было ни вызова, ни упрямства. Только пустота. И что-то еще, новое, чего он никогда раньше не испытывал.

Не страх художника, потерявшего работу. Не страх светского человека, потерявшего репутацию. Не страх мужчины, потерявшего женщину.

Это был животный ужас. Первобытный, липкий, идущий из самого основания позвоночника. Страх кролика перед удавом. Страх существа, которое осознало, что оно – всего лишь мясо. Что его жизнь, его мысли, его талант, его любовь – все это не имеет никакого значения. Что есть сила, которая может в любой момент прекратить его существование, и сделает это так же буднично, как он сам менял объективы на камере.

Он медленно кивнул.

– Вот и хорошо, – «Седой» удовлетворенно хмыкнул. Он вытер руки о штаны, хотя они были чистыми. – У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы оригинал оказался у нас. Как – твои проблемы. Позвонишь на тот же номер.

Они ушли. Так же тихо, как и появились. Щелкнул замок. И снова наступила тишина. Но это была уже не та давящая, бетонная тишина ожидания. Это была оглушающая тишина руин.

Влад лежал на полу посреди обломков своей жизни. Боль в руке была невыносимой, но она была где-то далеко, на периферии сознания. Главным было это новое, всепоглощающее чувство. Он больше не принадлежал себе. Его тело, его время, его будущее – все это было теперь собственностью человека с холодными глазами и тихого голоса. Он был объектом. Экспонатом в чужой, страшной коллекции. И он впервые в жизни понял, что такое настоящий грязный свет. Это не поэзия уличных фонарей. Это свет в глазах хищника, который смотрит на тебя и решает – жить тебе или умереть. И этот свет только что зажегся прямо внутри его души, выжигая там все дотла.

Разорванный контракт

Боль была архитектором, перестраивающим его тело по новому, уродливому чертежу. Она начиналась в раздробленных костях левой кисти, где каждый нервный узел превратился в раскаленный добела гвоздь, и оттуда расходилась концентрическими волнами по всему телу, затапливая сознание, отменяя мысли. Он проснулся – если этот рваный, поверхностный бред можно было назвать сном – на ковре, среди осколков собственной жизни. Правая щека прилипла к полу в лужице из виски, воды и крови. Утренний свет, тот самый, «режимный», который он так ценил, теперь был безжалостным и плоским. Он не лепил объем, а вскрывал, как скальпель, всю глубину погрома, всю степень его личного крушения.

Он сел, и мир качнулся, теряя резкость. Развороченная мебель, разорванные холсты, разбитая техника – все это сливалось в единую, хаотичную композицию, лишенную центра и смысла. Инсталляция под названием «Конец». Он посмотрел на свою левую руку. Она распухла, превратившись в бесформенный багрово-синий кусок мяса, из которого под неестественными углами торчали пальцы. Его пальцы. Инструмент его ремесла, его связи с миром. Теперь это был просто мусор.

Первым делом – аптечка. Он двигался, как сломанный механизм, каждый шаг отдавался пульсацией в руке и голове. В ванной, единственном нетронутом помещении, он нашел обезболивающее и бинты. Таблетки он проглотил без воды, давясь. Неумело, одной правой рукой, он пытался зафиксировать то, что осталось от его кисти. Бинт путался, соскальзывал. В зеркале на него смотрел незнакомец. Осунувшийся, с запекшейся кровью на щеке, с дикими, запавшими глазами, в которых плескался животный ужас. Зрачки были расширены до предела, словно пытаясь впитать больше света, больше информации, но видели лишь шум и помехи. Шумы на высоких ISO от страха.

Телефон, выживший в погроме, завибрировал на уцелевшем островке кухонной стойки. Он вздрогнул, как от удара. Это они. Часы еще не прошли, но они решили ускорить процесс. Он смотрел на аппарат, не решаясь подойти. Но на экране высветилось имя: «Марина (Галерея)». Не угроза. Хуже. Реальность.

Он ответил, прижав телефон плечом к уху, пока правая рука продолжала возиться с бинтом.

– Да.

– Влад? Слава богу, дозвонилась! – голос Марины, помощницы Семена Марковича, был высоким и напряженным, как натянутая струна. – Ты где? Ты в порядке? Тут такое творится!