Павел Крец – Грязный свет (страница 4)

Он прошел в ванную, но не для того, чтобы умыться. Его ванная была одновременно и фотолабораторией. Аккуратные полки с дизайнерскими флаконами соседствовали с рядами коричневых бутылок с химикатами. Он запер дверь, заложил щель под ней полотенцем. Полная темнота. Он остался один на один с катушкой в кармане.

Руки дрожали, когда он доставал пленку. Он едва справился с защелкой бачка. В полной, бархатной темноте, наощупь, он зарядил пленку на спираль. Пальцы, привыкшие к этой процедуре, как к собственному телу, сегодня предавали его, соскальзывали. Каждый шорох казался оглушительным. Наконец, спираль с пленкой легла в бачок, крышка защелкнулась. Теперь можно было включить красный фонарь.

Комната утонула в вязком, тревожном свете, похожем на свечение крови. Его собственное отражение в зеркале было маской из преисподней. Он отмерил проявитель, фиксаж, воду. Точные, выверенные движения, доведенные до автоматизма, немного успокаили нервную дрожь. Процесс поглотил его. Заливка, агитация, слив. Ритмичное покачивание бачка в руках. Десять минут, которые растянулись в вечность. Он не думал о том, что делает. Он просто делал. Художник в нем, эта упрямая, безжалостная тварь, требовал увидеть результат. Ему нужно было убедиться, что кошмар был реален. Что он его зафиксировал.

Когда он вынул мокрую, пахнущую уксусом спираль и начал разматывать блестящую от влаги ленту, он задержал дыхание. Он просматривал негативы на свет красного фонаря. Вот лестница, уходящая во тьму. Вот фактура стены. Вот лужа с мазутом. А вот… Вот они. Фигуры в световом пятне. Он поднес пленку ближе к глазам. Изображение было крошечным, обращенным, но он видел все. Удар. Падение. Фигура с пистолетом. И последний кадр – лицо. Тяжелый взгляд светлых глаз, пойманный в идеальном ракурсе. Изображение было резким. Безупречно резким. Это был не просто компромат. Это был портрет. Портрет абсолютного, спокойного, почти бытового зла.

Его снова затошнило. Он бросил пленку в раковину, открыл кран. Холодная вода хлынула на негативы, на его руки. Он тер ладони, пальцы, пытаясь смыть невидимую грязь, отпечатавшуюся на них вместе с этим изображением.

Просушив пленку, он вернулся в студию. Ему нужно было увидеть это в полном размере. Сканер гудел ровно, убаюкивающе. Он положил полоску негативов в рамку. Синяя лампа сканера медленно поползла вдоль пленки, считывая информацию, превращая химическую реакцию в цифровой код. На экране монитора начало прорисовываться изображение. Сначала пиксельная каша, потом все более четкие контуры. И вот оно. Во весь двадцатисемидюймовый экран на него смотрело лицо убийцы. Каждый пиксель кричал об опасности. Высокое разрешение безжалостно зафиксировало все: холодную ярость в глазах, жесткую складку у рта, шрам над бровью. Влад смотрел на это лицо и чувствовал, как по спине ползет ледяной холод. Это был не просто снимок. Это был его смертный приговор, вынесенный в разрешении шесть тысяч точек на дюйм.

Что делать? Стереть. Уничтожить негативы, отформатировать жесткий диск. Сделать вид, что этой ночи не было. Это был самый разумный, самый безопасный выход. Он уже поднес курсор к иконке корзины. Но палец замер. Тварь внутри, художник, взбунтовалась. Стереть это? Этот кадр? Самый сильный, самый настоящий кадр в его жизни? Кадр, за который другие фотографы продали бы душу? Это было равносильно тому, чтобы вырвать себе глаза.

Внезапный, резкий звонок в дверь заставил его подпрыгнуть на месте. Сердце рухнуло куда-то в район желудка, забив там частый, панический ритм. Они пришли. Так быстро. Он вскочил, лихорадочно соображая. Куда бежать? Что делать? Он метнулся к монитору, выключил его. Негативы! Он схватил их со стола, запихнул в первый попавшийся ящик.

Звонок повторился. Более настойчивый, требовательный.

– Влад, открой! Это я, Дима! Знаю, что ты дома, машина внизу.

Дима. Крюков. Влад выдохнул. Волна облегчения была такой сильной, что у него подогнулись колени. Он оперся о стол, пытаясь унять дрожь. Всего лишь Дима. Но облегчение тут же сменилось раздражением. Какого черта ему нужно в такую рань?

Он поплелся к двери, посмотрел в глазок. Действительно, Крюков. Он топтался на площадке, ежился от утреннего холода. Влад открыл.

– Ты на часы смотрел? – прохрипел он. Голос был чужим.

– Смотрел. И что? У творцов нет расписания, – Дмитрий бесцеремонно прошел внутрь, оглядываясь. – Я звонил, ты не брал. Решил заехать, поздравить еще раз, по-человечески. А то вчера в этой суматохе… Ого. А ты выглядишь так, будто всю ночь вагоны разгружал. После триумфа положено пить шампанское, а не копать траншеи.

Он прошел вглубь лофта, его бегающие глазки сканировали пространство. Он заметил беспорядок на столе у компьютера, выключенный монитор.

– Новая работа? Не спится гению? Поймал музу за хвост?

– Что-то вроде того, – глухо ответил Влад, закрывая дверь. Он чувствовал себя обнаженным под этим цепким взглядом. – Что тебе нужно, Дима?

– Кофе. Черный, без сахара. И поговорить. – Крюков плюхнулся на диван, закинув ногу на ногу. Он вел себя как хозяин. – Я тут подумал после вчерашнего. Про твой «грязный свет». Знаешь, в чем твоя проблема, Влад? Ты слишком стерилен.

Влад молча пошел к кофемашине. Его руки все еще мелко дрожали.

– Ты снимаешь грязь из-за пуленепробиваемого стекла своего таланта, – продолжал вещать Дмитрий, не обращая внимания на состояние Влада. – Ты эстетизируешь ее, превращаешь в безопасный арт-объект. Это хорошо продается, но в этом нет нерва. Настоящего. Ты как военный фотограф, который снимает войну из штабного блиндажа. А надо лезть в окопы, под пули.

Кофемашина зашумела, наполняя воздух запахом арабики. Влад смотрел на струйку черной жидкости, и ему казалось, что это льется яд. Каждое слово Дмитрия било в цель, в свежую, кровоточащую рану.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – сказал он тихо.

– О, неужели? – Крюков усмехнулся. – А по-моему, очень даже знаю. Я всю жизнь в этой грязи копаюсь. Только мои «работы» не вешают в галереях. Их печатают на последней полосе, мелким шрифтом. А знаешь почему? Потому что они настоящие. Они неудобные. Они воняют. А твои пахнут дорогими духами твоих покупателей.

Влад поставил перед ним чашку с кофе. Слишком резко. Несколько капель пролилось на дизайнерский столик.

– Зачем ты пришел, Дима? Сказать мне, что я продажный мудак? Я это и без тебя знаю.

Дмитрий отхлебнул кофе, поморщился.

– Я пришел помочь. Я вижу, что тебя что-то гложет. Ты вчера был на взводе, и сегодня выглядишь еще хуже. Это творческий кризис, да? Ты достиг потолка и не знаешь, куда дальше? Я могу дать тебе наводку. Настоящую. Не для твоих гламурных выставок. Для истории.

Он наклонился вперед, его голос стал заговорщицким. Влад смотрел на него и видел только зависть. Густую, черную, как этот кофе. Зависть, маскирующуюся под участие.

– Мне не нужна твоя помощь.

– Нужна, Влад, нужна. Тебе нужно вырваться из этой золотой клетки. Сделать что-то по-настоящему рискованное. Что-то, что заставит всех ахнуть. Что-то, что…

Его взгляд снова метнулся к столу с компьютером.

– Что ты снял сегодня? Покажи.

– Ничего. Просто баловался. Техническая съемка.

Ложь прозвучала неубедительно даже для него самого. Дмитрий уловил это мгновенно. Его журналистский нюх учуял запах сенсации.

– Да ладно тебе. Мы же друзья. Я никому не скажу. Просто любопытно, над чем сейчас работает сам Рембрандт городских окраин. Наверняка очередной шедевр.

Он встал и пошел к столу. Влад инстинктивно шагнул, преграждая ему путь.

– Я сказал, там не на что смотреть.

Они стояли друг напротив друга. В глазах Дмитрия мелькнул азартный огонек. Он понял, что нащупал что-то важное.

– Ты чего так напрягся? Снял что-то противозаконное? – Он рассмеялся, но смех прозвучал фальшиво. – Дай угадаю. Новая серия. «Изнанка гламура». Депутат с проститутками? Или олигарх, нюхающий кокс с капота «бентли»? Брось, Влад, мы оба знаем, что это всего лишь картинки. Искусство. Оно вне юрисдикции.

Влад молчал. Он был вымотан. Морально и физически. У него не было сил на эту борьбу, на это словесное фехтование. Он чувствовал себя загнанным в угол.

Дмитрий сменил тактику. Он положил руку ему на плечо, изображая дружеское участие.

– Слушай, я вижу, ты не в себе. Иди-ка ты в душ. Серьезно. Смоешь с себя эту ночь. А я посижу здесь, допью кофе, подумаю о вечном. Мне все равно нужно пару часов убить до встречи. Идет? Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь.

Предложение было до смешного соблазнительным. Душ. Горячая вода. Возможность на десять минут спрятаться от мира, от самого себя, от этого цепкого взгляда. Он был истощен до предела, его воля ослабла.

– Хорошо, – сдался он. – Только ничего не трогай.

– Да боже упаси! – Дмитрий поднял руки в примирительном жесте. – Священное рабочее место художника. Я не прикоснусь.

Влад ушел в ванную, на этот раз – в обычную, человеческую душевую кабину. Пока горячие струи били в лицо, он прислонился лбом к холодному кафелю. Он пытался не думать. Пытался заставить воду смыть не только грязь, но и память. Но изображение, выжженное на сетчатке, не исчезало. Лицо. Светлые, пустые глаза. Он тер кожу докрасна, но запах промзоны, казалось, исходил изнутри.

А в это время в студии Дмитрий Крюков больше не играл в друга. Он сел за компьютер Влада. Пароля не было. Влад был художником, а не параноиком. Дмитрий усмехнулся. Один клик – и рабочий стол перед ним. Он быстро просмотрел папки. «Выставка 2023», «Архив», «Италия». Все не то. Он открыл последнюю использованную программу – сканер. История сканирования. Вот она. Временная папка. Он кликнул.