Павел Кренев – Чёрный коршун русской смуты. Исторические очерки (страница 30)

В 1925 году он был освобожден и прибыл опять на свой родной хутор. Здесь, дома, он на какое-то время вернулся к крестьянскому труду: пахал и сеял, поднимал убогое родительское хозяйство, а потом стал школьным учителем, обучал ребятишек математике – любимой своей науке.

Но Советскую власть и весь ее уклад Александр Степанович Сенин не любил и предпринял попытку вернуть старые добрые казачьи порядки, возобновить жизнь старинную, дедовскую. Впрочем, об этом более детально описано в знаменитом шолоховском романе «Поднятая целина», где рассказывается как полковник Половцев пытался поднять на Дону антисоветское восстание.

В июле 1930 года Александр Сенин был арестован органами госбезопасности.

28 декабря 1930 года расстрелян в тюрьме города Шахты (бывшее название – Миллерово), там же, где закончил свою жизнь Харлампий Ермаков.

Вот последний документ, который поставил точку в непокорной судьбе этого несомненно самобытного и талантливого человека, патриота своего казачьего края.

АКТ

1930 г. Декабря 28 дня гор. Шахты

Я, комендант Шахт – Донецкого ОСО ГПУ М. Лаврушин в присутствии ответственного дежурного по Сектору Цыганкова на основании указания начальника Ш-Д ОСО ГПУ за № 0768/4 от 24 декабря 1930 года привел в исполнение приговор ВМН – расстрелял осужденного Сенина Александра Степановича.

Приговор приведен в исполнение 28 декабря 1930 года в 9 часов вечера.

При осмотре трупа признаков жизни не было, труп предан земле на 2,5 аршина, о чем и составлен акт в 2-х экземплярах.

Комендант Ш-Д ОСО ГПУ (подпись)

Ответ. Дежурный сектора (подпись)

В подтверждение того, что именно есаул Сенин явился прототипом шолоховского полковника Половцева может вполне убедительно свидетельствовать то, что, как видно из архивного дела № 49455, автор «Поднятой целины» неоднократно встречался с ним с целью сбора материала для своего романа.

Последняя встреча с ним Шолохова состоялась прямо в стенах тюрьмы города Шахты в 1930 году, о чем в деле имеется соответствующая отметка.

Имеется также справка о том, что в начале 1933 года с делом в отношении Александра Сенина по распоряжению помощника начальника Секретно-политического отдела Полномочного Представительства ОГПУ в Северо-Кавказском крае прямо в помещении Представительства знакомился писатель Михаил Шолохов. В этом нет ничего удивительного: в 1933 году писатель после публикаций «Донских рассказов» и «Тихого Дона» был уже очень знаменитым, его поддерживал сам Сталин, и Михаил Александрович смог добиться такого разрешения. Но это было и хорошо: образ Половцева в результате столь кропотливой работы писателя в романе выписан очень ярко и убедительно.

Они мало пожили. Совсем мало, если вымерять по шкале обычной человеческой жизни: Харлампий Ермаков – 36, Сенин – 39 лет. И они много чего не успели совершить на коротком своем веку.

Они не народили вместе с любимыми своими черноволосыми зазнобами – казачками будущих добрых кавалеристов – быстроногих и голосистых казачат, что пылили бы по станицам с деревянными сабельками в крепких ручонках. Эти толковые, крепкие мужики не стали агрономами, руководителями своих станиц, районов и областей, не повели народ к заветному казачьему счастью. А они смогли бы, смогли…

Жизни их оборвало вероломное, всеми проклинаемое, подлое лихолетье большевистского переворота. Им не удалось всласть, до мокрых спин напахаться жирной донской земли, до хруста в молодых суставах наработаться на духмяных сенокосах. Они не успели наскакаться по раздолью донских степей и покатых курганов на резвых своих лошадках. Не наплясались они в праздники на площадях казачьих станиц. Они ушли от нас совсем рано, и нам жалко их до слез.

Но мы благодарны им и Всеведущему Богу за то, что они жили среди нас и подали нам достойный пример верности Родине и своей земле. Не посрамили они свой славный, чистый и вечный Тихий Дон. Бесконечно благодарны мы и великому летописцу казачьего края Михаилу Шолохову за то, что он создал о них память, которая всегда будет жить в людских сердцах.

Что касается проблемы молодых творцов, то надо признать, что действительно, никто еще после Шолохова, будучи столь молодым, не поднял так высоко планку великой русской литературы.

Ну, что же, давайте подождем, у нас еще есть на это время.

А в Москве я живу совсем недалеко от дома номер 35 по Сивцеву Вражку. На доме сем висит изрядное количество мемориальных досок, посвященных знаменитым людям, жившим здесь в разные времена. В основном – это крупные военначальники, одолевшие врага в гражданскую и в Отечественную войны, маршалы страны. От них веет незыблемой и вечной славой русского оружия и звоном стальных доспехов.

Не знаю, как среди славных этих профилей оказался лик дорогого мне писателя. Ведь он никогда не был военным. Но среди них висит и доска, на которой указано, что в этом доме долгое время проживал русский классик Михаил Шолохов.

О нем много чего разного наговорила уже людская молва – достойного и глупого, правды и вранья. И говорит сейчас. А он никому ничего ответить не может, потому что давно уже не живет среди людей.

Я же, как старый и верный его поклонник, всегда рад сказать о нем доброе слово. Что сейчас и делаю.

И представляется мне счастливая минутка. Иду я солнечным деньком по родному Сивцеву Вражку и подхожу к его дому. А у входных дверей стоит невысокий пожилой человек. Крупная с залысинами голова крепко сидит на кряжистом теле. Зачесанные назад негустые светло-седые волосы, огромный крутой, упрямый, академический лоб.

Характерный прищур добрых глаз, вертикальные мелкие морщинки возле носа, образующие улыбку, расплывшиеся в радушной усмешке губы… Все лицо лучится радостью неожиданной встречи. Ко мне обращен маленький горбатый нос великого человека.

– Паша, наконец-то ты пришел ко мне, старику. А я тебя давненько поджидаю. Как удачно я навстречу тебе вышел!

Он стоит, растопырив сильные свои руки, наверно, чтобы я не прошагал мимо него.

– Поднимемся ко мне. Примем по чарочке-другой, отметим нашу встречу.

Он обнимает меня по-стариковски неуклюже, но задушевно и крепко. Живет в нем донская силушка, живет.

И мы поднимаемся в его квартиру, садимся за стол и принимаем по одной, потом по другой, затем по третьей, а вслед за ними и по пятой маленькой рюмочке доброй холодной водочки. И течет промеж нами словно чистый и звонкий ручеек хороший, душевный разговор.

Так я мечтаю, так хотелось бы мне. Но его нет среди нас. И это навсегда.

А в конце Сивцева Вражка, в торце его наперерез шумит неугомонный широкий поток Гоголевского Бульвара. Если пересечь под зеленый светофорный свет проезжую часть, то прямо перед нами уже на самом бульваре среди вечных лип откроется изумительная скульптурная композиция.

Как будто посреди укромной излучинки Дона, между кувшинковых лилий и редких камышей качается на легкой речной зыби ладно сшитая лодочка. Вокруг нее купаются в воде лошади. Они шумно отфыркивают попадающую в ноздри воду и резвятся между собой.

В лодочке сидит Писатель. На реке, наверно, уже вечереет, на воду спускается прохлада, и он набросил на плечи куртку. Сидит, любуется дорогим его сердцу Тихим Доном, речным закатом.

Еще он смотрит на уходящий вдаль Сивцев Вражек, на свой дом, на Москву, на людей, которых искренне любит. Он глядит на нас с Вами.

Шолохову, этому знатоку человеческих душ, как всегда интересно, как мы с вами живем-поживаем, правильно ли строим свою страну и себя? Не заблудились ли люди, эти вечные путаники, на своих замысловатых путях.

По правде говоря

«Основания для любой власти – мораль, идеология и авторитет – ослабли, если не исчезли совсем. Держатся еще только милиция и армия, а КГБ уже в обороне и под давлением».

Эти слова известного и уважаемого мною академика Николая Амосова я встретил в старой подшивке «Литературной газеты». Как и все историки люблю грешным делом покорпеть в архивной пыли, поковыряться в былых записях и бумагах. А уж старые газетные подшивки – это, братцы мои, наша живейшая история, это документальные, доподлинные свидетельства наших с вами вчерашних иллюзий, ошибок, заблуждений, а то и доказательства чьей-то вероломной лжи перед народом. Их можно выносить на суд, ну хотя бы не уголовный, а, к примеру, на суд совести. Вот он сядет перед нами – записной лжец или демагог или обыкновенный, корыстный подлец и мы, глубоко порядочное общество, его спросим: почему ты, такой – сякой депутат, министр, генсек нам тут наврал? Мы ведь из-за твоей корысти пошли совсем не туда, ушли в сторону от нормального развития, потеряли время… Общество могло бы стать лучше, если бы не ты.

Размышления академика Амосова, изложенные им в статье «Революция у нас или нет?» («Литературная газета», № 45, 1990), его раздумья о причинах наших бед созвучны моим размышлениям.

Начало девяностых годов уже минувшего века было для всех людей разным временем, но в целом оно прошлось по эпохе как эпоха катастрофических перемен, несбывшихся надежд. Выиграли, как всегда, мародеры, те, кто приходит на поле боя после битвы и собирает трофеи. Тогда при полнейшем обнищании народа кучка мерзавцев сколотила свои первые миллиарды. Потом их стали называть олигархами. И они до сей поры правят бал в нашей стране.