Павел Крапчитов – Говорить нельзя молчать (страница 1)
Павел Крапчитов
Говорить нельзя молчать
Предисловие
Я долго думал, стоит ли писать предисловие. В конце концов, кто я такой, чтобы объяснять читателю, как понимать мои рассказы? Пусть они говорят сами за себя. Но одно мне хотелось бы сказать.
Эти истории — об одном мире. Мире, в котором я вырос. Мире, который уходит. Мои герои не делают великих открытий и не меняют ход истории. Они живут в общежитиях, на окраинах больших городов, в маленьких городках под Нижним. У них не всегда получается то, что они задумали. Но они не сдаются. Или сдаются, но потом находят в себе силы начать все сначала.
Название сборника — «Говорить нельзя молчать» — возникло не случайно. В нем — та самая запятая, которая висит над каждым из моих героев: сказать правду или промолчать? признаться в слабости или сделать вид, что все в порядке? остаться или уйти? В каждом рассказе кто-то делает выбор. И этот выбор меняет всё.
Сборник разделен на три части. Первая — о молодости, о первых шагах и первых разочарованиях. Вторая — о выборе, который мы делаем, когда уже немного повзрослели. Третья — о том, что остается, когда молодость позади: память, любовь, одиночество и, надеюсь, мудрость.
Спасибо, что открыли эту книгу.
Часть 1. Взросление и иллюзии
В этой части еще пахнет деревней и общежитием, а будущее кажется бесконечным. Здесь режут косы, чтобы стать городскими, и верят, что любовь можно измерить стаканами сока. Это время, когда иллюзии еще не разбились, а только испытываются на прочность.
***
Пружины кровати под Галкой предательски заскрипели. Она с опаской покосилась на спящих соседок. Но те уже крепко спали и против скрипения пружин ничего не возражали. А поскрипеть Галке понадобилось, чтобы вытянуть из-под байкового одеяла руку, чуть подправить ночник и еще раз прочитать письмо из дома. Ночник светил слабо. Лампочка всего лишь на 20 свечей. Но на то и ночник. Предметы бы в темноте рассмотреть, а не письма читать.
Письмо Галка забрала с вахты вечером, когда пришла с работы в родное общежитие. Хотела сразу прочесть, но надо было сходить в душ, пока народ после работы не набежал. Потом — готовка ужина, она была дежурной по комнате. За едой соседки отвлекли разговорами. А еще надо было погладить блузку на завтра и приготовить обед на работу. Эта еда, хотя и она, и ее соседки по комнате — Танька и Ирка — готовили каждая самостоятельно, разнообразием не отличалась. Вареная картошка в мундире, хлеб и сало, еще осенью привезенное из дома, порезанное ломтями.
Вот и получилось, что про письмо вспомнила только когда легла в постель. Соседки против ночника не возражали. Но когда Галка начинала ворочаться, а пружины под ней скрипеть, соседки начинали ворчать. Галка их понимала. Вставать приходилось рано, чтобы успеть добраться до трамвайного депо, где они все трое работали. Танька — в бухгалтерии, Ирка — в бригаде дорожных рабочих, и только одна Галка водила трамвай.
С пружинами Галка давно научилась обращаться. Лежи неподвижно — и они скрипеть не будут. И соответственно не будут ворчать соседки. И вот, что обидно, за соседней стенкой вовсю скрипит кровать, да и другие звуки слышны, но на них ни Танька, ни Ирка никак не реагируют. Но стоило Галке нарушить свою неподвижность и тем самым вызвать скрип пружин, как обе соседки, чуть ли не хором, рявкали:
— Галка, спи уже! Завтра вставать рано!
Но сейчас подруги уже крепко спали, и можно было немного пошуметь. Девушка еще слегка пригнула к себе абажур ночника, чтобы лучше видеть написанное ее матерью.
«Милая моя доченька, — писала мать. — Пишет тебе твоя мать, Алевтина Егоровна Лихоманкина. Спешу тебе сообщить, что у нас все хорошо. У отца твоего, Прохора Ивановича, вышла грыжа. Он ездил в Сухаревку и оформил инвалидность. Теперь, как обещал врач, ему будут платить пенсию. Это будет нам хорошим подспорьем. Но работать твой родитель продолжает. Наш председатель перевел его в конюхи. Обещал не нагружать тяжелой работой. А Прошка…»
Это слово было зачеркнуто. Галка вспомнила, что когда мать сердилась или, наоборот, чувствовала некую теплоту к мужу, то всегда называла его Прошкой. Рядом с зачеркнутым словом «Прошка» было написано по-другому, формально: «Прохор Иванович». Видимо, ее мать при написании письма увлеклась и выбрала то имя, которое использовала бы в жизни, а потом исправилась. Но использование простого, короткого именования отца так пахнуло на Галку чем-то родным, но таким далеким, что на глазах навернулись слезы. А еще эти киносъемки… Теперь хоть домой в отпуск не езди. Кто мог подумать, что все так получится? Галина вздохнула и продолжила чтение письма.
«Прохор Иванович так приспособился, что если грыжа выскакивает, то запихивает ее обратно. А если ногу потом бинтом перехватить, то и сено может вилами таскать нашей корове, и навоз за ней убирать.
Алька, твоя младшая сестра, стоит рядом и ругается, что надо писать про другое. Это правильно, потому что в нашей деревне такого никогда еще не было. Ты же знаешь, что рядом с нашим домом стоит клуб. В прошлое воскресенье приезжала кинобудка, так как пришла очередь нашего колхоза. Привезли какой-то индийский фильм, а перед ним показывали киножурнал. Сама-то я не обратила бы внимания. Стыдно признаться, что задремала. Тепло в клубе, киношная техника сзади стрекочет, вот меня и потянуло в сон. Да и другие бы тоже не заметили. Семечки лузгали и индийский фильм ждали. Но председатель, Александр Палыч, заметил. На то он и председатель, чтобы все видеть и замечать. Как вскочит со стула, как закричит:
— Колька, стопори свой агрегат! Крути обратно!
Все перепугались. Думали пожар, но оказалось, что Александр Палыч тебя в кино увидел.
Алька снова ругается. Говорит, что не в кино, а в киножурнале. Но я это исправлять не буду, а не то так до ночи буду писать.
В общем, запустил Колька-киномеханик свою технику по новой. В этот раз все смотрели внимательно. Я тоже проснулась. Было интересно, что там наш председатель увидел.
Стыдно признаться, но я сначала тебя, доченька, не узнала. Ты такая красивая стала, нарядная, прическа новая…»
Прочитав эти строчки, Галка покраснела. Когда все это произошло, ей было очень обидно. Соседки по комнате тогда ее успокаивали:
— Не думай ты об этом, — говорили они. — Денег тебе заплатили? Заплатили. Купи чего-нибудь вкусненького или в парикмахерскую сходи. Пусть тебе прическу поправят.
Прическу действительно надо было поправить. Галка пообещала себе, что на выходных займется этим. Когда в депо сказали, что приедут киношники, будут снимать фильм про их депо и ее в трамвае, то она поступила радикально — отрезала косу и попыталась сделать себе короткую современную прическу. Получилось не очень. Если смотреть прямо в зеркало, то все казалось нормально, но соседки сказали, что с боков концы разные. Тогда Галка успокаивала себя, что снимать ее будут издалека и только с одного бока.
Девушка провела рукой по своим, теперь коротким, волосам. Пружины под ней снова скрипнули, но Таньке и Ирке было все равно. Обе тихо посапывали. То, какая получилась прическа, Галке нравилось. Хотя косу было жалко. Словно распрощалась со своим детством. Но зато теперь из зеркала на нее смотрела настоящая городская жительница, а с форменным беретом на голове — и вообще, полная красота.
Готовясь к съемке, Галка вычистила щеткой синюю куртку и такого же цвета штаны, что были форменной одеждой вагоновожатых. Иногда на маршруте приходилось покидать водительскую кабину трамвая, там, где была большая разводка путей, и специальным стержнем-кочергой расчищать переходы рельс. Да и многое другое приходилось выполнять Галке по работе, что в юбке особо не поделаешь.
Но соседки по комнате на нее зашикали.
— Ты что! Ты же в кино будешь сниматься! — закричали они хором. — Снимай сейчас же свои штаны.
Танька достала свою синюю юбку.
— На! — сказала она. — Но только, чтобы после съемок сразу сняла!
Юбка была чуть выше Галкиных колен, и в ней будущая кинозвезда трамвайного депо смотрелась отлично.
— Ну почему про бухгалтерию кино не снимают? — вздохнула Танька, а потом и она, и Ирка с Галкой засмеялись.
В общем, весь наряд: синий берет, синяя форменная куртка, синяя Танькина юбка и родные черные ботиночки — смотрелся хорошо. Соседки наряд одобрили.
Галка вздохнула и продолжила читать письмо.
«Киножурнал смотрели три раза, а потом еще три. Твоя подружка, Лидка Самохина, кричала, что это не ты. Что ты не можешь быть такой красивой.
Алька опять меня ругает, что не надо было этого писать, но я хочу все объяснить тебе, как было. А что Лидка ругалась, то ты на нее не обижайся. Вы с ней одногодки, только она-то коровам хвосты крутит, а ты в столице на трамвае разъезжаешь. Ее даже немного жалко.
Но Лидку быстро заткнули. Александр Палыч, перед тем как кино стали третий раз крутить, сказал всем внимательно слушать. Все и стали слушать. Председатель у нас строгий, ему никто возразить не смеет. Слушали и услышали. В кино диктор сказал, что, мол, легко справляется со сложной работой водителя трамвая Галина Лихоманкина, комсорг трамвайного депо номер четыре. Каждый день она выходит на маршрут вовремя и доставляет наших граждан на работу и с работы, чем вносит свой вклад в построение общего светлого будущего.