Павел Кондратьев – Голос степи. История Чингисхана (страница 1)
Павел Кондратьев
Голос степи. История Чингисхана
ГОЛОС СТЕПИ
golos_stepi_glava3
ГОЛОС СТЕПИ
Легенда вторая — о колодке
Говорят, тайчиуты надевали колодку на шею врагу не для того, чтобы удержать тело.
Тело можно удержать верёвкой. Цепью. Ямой.
Колодку надевали, чтобы сломать то, что внутри. Чтобы человек каждую ночь засыпал с деревом на шее и каждое утро просыпался с ним же. Чтобы помнил — он не свободен. Он вещь. Он груз.
Большинство ломались.
Некоторые — нет. Эти были опаснее всего.
Глава 3. Колодка
Голос Тэмуджина
Колодка пахнет мочой и старым деревом.
Это первое, что я запомнил. Не боль. Не унижение. Запах. Он въедается в кожу. Потом ты уже сам не знаешь — колодка пахнет, или ты.
Она тяжёлая. Плечи через три дня перестают чувствовать тяжесть. Тело привыкает. Тело умнее разума — оно не тратит силы на то, что нельзя изменить.
Меня поймали у реки. Я бежал шесть дней. Шесть дней — вода из ручьёв, коренья, одна убитая камнем птица. Я уже думал — ушёл. Уже думал — степь меня приняла, спрятала.
Нет. Степь тогда ещё не решила, чья я.
Их было пятеро. На конях. Они гнали меня как зайца — загоняли кругами, сужали круг. Я бежал до тех пор, пока ноги не перестали слушаться. Упал в траву. Лежал и слышал топот — ближе, ближе.
Первый удар — по спине, плашмя копьём. Не чтобы убить. Чтобы показать: ты упал, и мы тебя подняли. Это разные вещи.
Меня подняли. Надели колодку. Привязали к седлу арканом.
Я шёл рядом с чужим конём. Конь дышал громко. Пах потом и навозом. Я думал — запомни этот запах. Запомни, что ты сейчас не выше этого коня. Ниже. Конь свободен. Ты нет.
Запомнил.
Голос Сорган-Ширы — тайчиутского нукера, охранника
Мне дали смотреть за мальчиком.
Не работа — наказание. Мальчишка опасный, сказал Таргутай-Кирилтух. Держи его отдельно, кормить через день, воды — по норме, колодку не снимать.
Я смотрел. Кормил, когда положено. Воды давал.
Он не просил. Другие — просят. Плачут. Торгуются. Этот — нет. Сидит. Смотрит. Глаза у него такие, что неудобно в них смотреть в ответ. Серые. Спокойные. Нехорошо спокойные — не от смирения, а от чего-то другого. От счёта, что ли. Как будто он что-то считает внутри и никому не говорит результат.
Ночью он смотрел в небо. Всегда в одну точку. Я не спрашивал, на что. Незачем знать.
Однажды я принёс ему кусок мяса сверх нормы. Не знаю почему. Он взял. Не поблагодарил. Посмотрел только. Этот взгляд я помню до сих пор.
Как будто он запомнил меня. Как должника.
Голос Тэмуджина
Каждую ночь — небо.
Я лежал на боку, потому что на спине нельзя — колодка не даёт. Лежал и смотрел. Звёзды. Их много. Отец показывал мне созвездия — вот Большая Медведица, вот Плеяды, по которым считают сезоны. Я считал. Просто чтобы считать. Просто чтобы разум был занят.
Самое страшное в плену — не голод. Не боль. Время. Время становится врагом. Оно тянется. Один день — как неделя. Ты начинаешь думать лишнее. Вспоминать отца. Мать. Братьев. И от этого хуже, чем от голода.
Я придумал правило: не вспоминать. Только смотреть. Только считать. Только слушать.
Слушать — полезно. Охранники разговаривают. Они думают, что пленник не понимает или не слушает. Понимает. Слушает. Я узнал: лагерь стоит у реки Онон. Тайчиутов здесь пятьсот человек. Их вождь Таргутай боится одного — что роды объединятся против него. Всё время говорит об этом. Боится.
Тот, кто боится — уязвим.
Я ещё не знал, что с этим делать. Но запомнил.
На двенадцатый день был праздник. Тайчиуты варили мясо, пили кумыс. Охранников стало меньше — все у огня. Мне дали другого сторожа, молодого. Он пил вместе со всеми, только чуть поодаль.
Я сидел тихо. Ждал.
Когда он задремал — встал. Медленно. Колодка скрипит, если двигаться быстро. Медленно — нет. Я это выяснил ещё в первую ночь.
Отошёл к реке. Там камыши — высокие, сухие, шуршат. Я лёг в воду. Она холодная — такая, что перехватывает дыхание. Снег с гор. Я лежал по грудь в воде, только голова с колодкой снаружи, и не дышал. То есть дышал — но так, чтобы не было слышно.
Они искали меня три часа. Я слышал крики. Факелы — видел отблески на воде. Несколько раз прошли рядом. Один раз — совсем близко. Я видел сапог в полуметре от лица.
Сапог ушёл.
Я лежал до рассвета. К утру тело перестало чувствовать холод. Это плохо — значит, замерзаешь. Я начал шевелить пальцами. Сначала не получалось. Потом — получилось. Боль вернулась. Боль — хороший знак. Боль — значит, живой.
Голос Сорган-Ширы
Я нашёл его на рассвете.
Сам. Специально пошёл к реке, пока другие смотрели в другую сторону. Я знал, где он. Я видел примятый камыш. Я не дурак.
Он лежал в воде и смотрел на меня. Синий уже, от холода. Но глаза — те же. Спокойные. Считающие.
Я мог крикнуть. Поднять всех. Получить награду от Таргутая. Поймал беглеца — хорошее дело.
Я не крикнул.
Не знаю почему. Врать не буду — не знаю. Может, потому что дал ему тогда мясо и уже как будто был за него в ответе. Может, потому что взгляд его я видеть не мог и кричать при таком взгляде — стыдно.
Я сказал тихо:
— Иди вниз по реке. Там брод. За бродом — лес. В лесу живёт моя семья — жена, сыновья. Скажи, что от меня. Они спрячут тебя на день. Потом уходи на север. На севере — Бурхан-Халдун. Там не ищут.
Он вышел из воды. Встал передо мной. Колодка на шее — мокрая, тяжёлая. Он всё равно стоял прямо.
Ничего не сказал. Только посмотрел.
Потом пошёл вниз по реке.
Я вернулся в лагерь и сказал, что не нашёл. Меня наказали — три дня без мяса. Ел кумыс и траву. Ничего.
Много лет спустя он прислал мне табун лошадей и охрану для семьи. Богатый подарок.
Но я помню не табун. Я помню тот взгляд у реки на рассвете.
В нём уже тогда было всё, чем он стал потом.
Голос Тэмуджина
Степь приняла меня.
Не сразу. Она проверяла. Три дня я шёл на север — без еды, с колодкой, в мокрой одежде, которая высохла и задубела как кора. Ноги я уже не чувствовал к вечеру первого дня. Шёл на том, что внутри — не сила, а что-то другое, у чего нет слова.