Павел Комарницкий – Далеко от Земли (страница 46)
Глаза иномейки сузились.
– А ты как думал, Антоша?
Прежде чем ответить, я задумался. А в самом деле, чего я ожидал?
– Скажи… что она знала-то, эта Ниночка? Что вообще могла знать?
Вейла чуть усмехнулась.
– Кроме «знать» есть ещё и «догадываться». Мужчин-иннурийцев деморализуют мои ноги, и больше они ни на что не глядят. Женщина, пристально следящая за успешной соперницей, способна подметить ой как немало.
В памяти послушно всплыло: «Она тварь! Она же нелюдь, суккуб, Антон, неужели ты не видишь?!»
– И в этом она права, – иномейка вновь усмехнулась, жёстко. – Нелюдь я. Любая медкомиссия подтвердит. Тем более патологоанатом.
– Ладно… – я встряхнулся. – Нас дома ждут!
– Ка-акая гостья!
– Здравствуйте, Алёна Павловна. Эдуард Николаевич, здрасте.
После того памятного дня, 8 марта, отношение моих родителей к потенциальной невестке стало не то чтобы отрицательное, но, скажем так, настороженное. Особенно мамы. Вне сомнения, женское сердце чуяло, насколько серьёзно прикипел сын к сей девушке. Отсюда и опасения – не сломает ли девица-красавица судьбу родного сына. Кольцо на пальце – это ведь так, внешний признак. Как и штамп в паспорте. Пальцы сыночка могут быть совершенно свободны от колец, однако что в том толку, если его сердце эта Марина заберёт с собой да и вывезет за пределы СССР?
– Эдуард Николаевич, а что вы на демонстрацию не пошли? Сегодня первый день хорошая погода.
– Так вышел я уже из пионерского возраста. Это вон Ленке впору с девчонками резвиться, да вам ещё с Антоном как молодым специалистам…
– Ленка обещала вернуться или как? – Я уже резал на кухне хлеб.
– Да кто её знает, когда она вернётся. – Мама мешала в посудине салат-оливье с непривычным ожесточением.
– Что случилось, ма? – негромко спросил я.
– Ничего пока не случилось.
– А мы не будем её ждать, – поднялся с дивана отец. – Нахохочется с подружками, проголодается, прибежит как милая. Мы-то за что должны страдать? Трудящиеся голодать не должны! У нас тут не Африка! Верно, Марина?
– Святая правда, Эдуард Николаевич, – в глазах «Марины» уже роились смешинки. – Не Африка у нас тут. Ой, не Африка! Три дня назад ещё была такая не Африка, зубы клацали.
– Просто нужно потеплее одеваться, – встряла мама, расставляя посуду.
– И с этим тоже трудно поспорить, – иномейка вздохнула. – Если исходить из экономии тепла, в Москве нужно почти всегда ходить в тёплой куртке и штанах. Ватных желательно. Но скажите, Алёна Павловна, вот вам никогда не приходила мысль, что женщины и молодые девушки в особенности в мешковидных нарядах выглядят безобразно?
– Почему обязательно безобразно?
– Вот видите… Вы привыкли. Присмотрелись. И безобразное кажется вам нормальным.
– Есть же вполне элегантные пальто, приталенные…
– Есть, есть. Но ходят-то в большинстве в мешковидных куртках. Привычка – страшная сила.
– Судя по вашим словам, Марина, вы только-только из мест, где под пальмой на ножке стоят фламинго.
– Я этого не говорила, прошу заметить, – улыбка Вейлы стала ослепительно-неотразимой. – Но я это всё к чему… Будь я одна, скорее всего, тоже не слишком заморачивалась бы собственным внешним видом. Ходила бы в мешке с рукавами, штанах и плевать. Но теперь со мной Антон. И я просто не могу, не хочу и не могу выглядеть плохо. Кто-то ещё пялится на мои ноги? Тоже плевать. Главное, чтобы видел ОН. Чтобы смотрел на меня, не отрывая глаз, – да, я так хочу. И прошу простить, Алёна Павловна, мою прямоту. А также юбку, которую, судя по вашему взгляду, вы полагаете излишне откровенной.
– Есть такое насчёт излишней откровенности, – рассмеялась мама. – Ну да лезть в чужой монастырь со своим уставом дело безнадёжное. Прошу к столу! Антон, ты чего там копаешься?
– Глинтвейн готовлю! – я уже вносил в зал поднос с чайником, прикрытым махровой салфеткой, и толстостенными пузатыми чашками, предварительно разогретыми кипятком. – Первомай, Первомай, сколько хочешь наливай!
– Вы балуйтесь, я же, с вашего позволения, водочки выпью, – отец раскупорил «Столичную». – Признаться откровенно, Вейла, мне история вашего с Антоном романа представляется крайне интригующей.
– Отчего вы назвали меня этим детским прозвищем, Эдуард Николаевич? – иномейка чуть подняла бровь. – Нет, просто интересно. Я уже почти забыла его.
– Да вот Антошка по ночам всё время бредил – Вейла да Вейла… Так детское прозвище, стало быть?
– Ну да, – не моргнула глазом моя ненаглядная. – Времён игры в вампиров, ведьм и фантомасов.
– Но как же вы познакомились? Среди Антошкиных знакомых вас, Марина, я не припомню, хоть убейте.
– Не терзайте себя сомнениями, Эдуард Николаевич, – рассмеялась «Марина». – Не были мы знакомы до той роковой ночи. Мальчишки тогда жестоко подшутили надо мной, оставив в одной ночнушке на кладбище. К счастью, не все глупые мальчишки жестоки. Вот один такой глупый, но добрый мальчишка и попался мне тогда.
– Марина, дико извиняюсь, но не могу не задать ещё вопрос. Насчёт фотографии.
Улыбка иномейки была теперь сродни иномейскому солнышку, вдвое более яркому, чем на Иннуру.
– Видите ли, Эдуард Николаевич, глупыми бывают не только мальчишки. Как ещё могла отблагодарить двенадцатилетняя девчонка, перекачанная романтизмом по самую макушку, своего благородного спасителя? Реального спасителя, между прочим, – я тогда могла банально замёрзнуть насмерть. Возможно, девушке более взрослой могла прийти в голову мысль и о… гм… более серьёзном вознаграждении. Но мы были ещё детьми.
Улыбка погасла.
– А потом что-то случилось. То есть это я теперь знаю, что у Антоши была амнезия. Тогда же, когда Антон меня не узнал, я просто подумала, что он тоже… ну… такой же скот, как и те мальчишки. Насмеялся надо мной и теперь делает вид, что не знаком… И решила больше никогда не попадаться ему на глаза. Сделать это нетрудно, если живёшь в Москве, всё-таки город довольно немаленький. Потом смертельная обида прошла, всё покрылось толстым слоем пыли… До встречи в автобусе.
Это же надо уметь так гладко врать, мелькнула в моей голове очередная посторонняя мысль. Прямо готовый фант-роман, а не легенда. Здорово всё-таки готовят иномейских агентов.
– Звучит убедительно, – в глазах отца тоже зажглись огоньки, причём довольно иронические. – Эх, молодёжь… Ладно. Я ещё водочки выпью, с вашего благоволения.
– А это что у вас там, гитара? – иномейка чуть вытянула шею.
– А… это Антошка вон баловался, а теперь Ленка.
– Можно?
Достав гитару, которую Ленка украсила легкомысленным розовым бантом, Вейла уселась поудобнее на стул, закинув ногу на ногу, пощипала струны, настраивая инструмент.
– Эль Кондор.
И полилась древняя, гордая и грустная мелодия. И зазвучал её голос, бесконечно родной и ещё более волшебный.
Последний звук струны затихал долго, словно в электронном ревербераторе.
– Однако… – первым пришёл в себя отец. – У вас талант, Марина, у вас определённо огромный талант. Признаться, эту песню я привык слышать в ином ключе… Симон и Гарфункель…
– Это песня древнего народа инков, убитого пришельцами, – теперь в глазах иномейки тлел потаённый огонь. – Вышеупомянутые Симон и Гарфункель просто украли песню убитого народа. А также не упомянутые вами Пол Саймон и Даниэль Аломиа Роблес.
– Гм… Многие маститые музыкальные критики не согласятся с вами. Многие полагают, Пол Саймон и Даниэль Роблес обессмертили её.
– Я полагаю иначе, и моё мнение, увы, в данном случае единственно правильное. Вне зависимости от того, что там себе полагают всевозможные ваши маститые. Эта песня убитого народа, народа инков, и петь её следует на родном языке.
– Мало кто знает этот язык.
– Кто не знает, пусть не поёт. Это просто плагиат, Эдуард Николаевич.
Огонь в глазах иномейки разгорался с силой.
– Представьте себе ситуацию. Некие пришельцы напали на эту страну – вот эту, где мы сейчас все находимся. Истребили весь русский народ, остатки загнали в глухие углы. Присвоили и освоили трофеи. И культурные тоже, совершенно верно. Перевели стихи Пушкина на свой язык, а оригинал на помойку. Как вам такой вариант?
– По-моему, вариант крайне мерзкий, – подал я голос.
– Вот Антон всё понимает. Именно мерзкий.