Павел Комарницкий – Далеко от Земли (страница 48)
По экрану телевизора, полыхающему красными бликами от изобилия алых стягов на Красной площади, неторопливо проползали могучие тягачи с лежащими плашмя ракетами.
– Не долетит вовсе.
– Ы? Это почему это?
– Да потому что дурища здесь ты, а это оперативно-тактическая ракета «Луна-М». Ей не то что до Америки, ей до Тулы не долететь.
Несколько секунд Ленка, предварительно надув губы, размышляла, не обидеться ли на «дурищу», но, очевидно, решила погодить.
– Везёт твоей Марине, – сестричка вздохнула. – Всё-таки есть в гэбэшной службе свои преимущества.
– А с чего ты взяла, что она из кагэбэ?
– Ой, Тоша, я тебя умоляю! Ты за первоклассницу меня держишь, что ли? – Ленка кивнула на телевизор. – Нашего брата пролетария на парад к трибуне мавзолейной сроду не пустят. И потом, в Нагонию её эту она что, едет бананы собирать?
Возражать я не стал. Воистину, как говорил некто Воланд, – «если вам так удобнее, то и считайте». Ни к чему расшатывать стройную и непротиворечивую легенду моей ненаглядной, скупыми штрихами мастера отложенную Вейлой в головах моих родственников. И в конце концов Нагония, мифическая африканская страна из сериала «ТАСС уполномочен заявить», ничем не хуже реальных Уганд и Эфиопий.
Сегодня мы с Ленкой встречали День Победы вдвоём. Ну так сложилось. Вейла была в числе приглашённых на Красную площадь, и я даже догадывался, кто именно это самое приглашение ей организовал. И с какой примерно целью. Телепатор действует на расстоянии не более нескольких десятков метров… ну там до трибуны мавзолейной, выражаясь Ленкиными словами, где-то так и будет. Я же в число приглашённых, естественно, не входил. Ленка, в свою очередь, осталась куковать дома, что-то не заладилось у неё с подружками на сегодня. Что касается мамы-папы, то они ещё вчера укатили в гости на дачу к старым друзьям, с которыми не виделись уже довольно давно.
– Тоша, а можно я спрошу?
– Смотря о чём.
– Как она… ну… в постели?
Я оторвался от созерцания парада, с интересом рассматривая родную сестричку.
– Законный вопрос. В самом деле, должна же сестра знать, каково родному брату в койке?
– Ну Тоша… – Ленка вновь надула губки, очаровательно хлопая ресницами. – Ну я же девушка. Я ж не просто так спрашиваю. Вдруг пригодится…
– Оба-на! – мой интерес к сестричке стремительно нарастал. – А мама с папой в курсе, что ты от чтения любовных романов намерена перейти к… гм… практическим занятиям?
– Уй, какой дурак ты, Тошка! – окончательно надулась Ленка. – Невозможно ни о чём с тобой разговаривать!
Грохочущая техника на экране сменилась красочной заставкой. Кончился парад.
– Ладно, не дуйся, – я обнял сестричку. – И вообще знаешь что? Поехали к нам, ей-ей.
– К Марине? – вся надутость с Ленки мигом слетела.
– Ну да, – я улыбнулся. – А то она уже пеняла мне, мол, сколько времени знаемся, а даже сестра твоя в гости ни ногой. Манкирует, стало быть.
– Я манкирую? Да хоть сейчас!
– Ну вот и ладненько, вот и договорились. Сейчас Марина с Красной площади выберется, позвонит, и…
Телефон на столике застрекотал так неожиданно, что я вздрогнул. Нервы-нервишки расшатались, однако, товарищ Привалов.
– Да!
– Антон? – родной голос в трубке явно взволнован. – Сможешь сейчас подойти?
– Куда?
– Где ты мороженым меня кормил.
– Понял, иду.
– Жду! – короткие гудки.
Помедлив секунду, я положил трубку и молча двинулся в прихожую. Вейла зря паниковать не станет.
– Тоша, ты куда? Марина звонила?
– Она.
– Что-то не так?
– Похоже. Если что, скоро не жди!
На улице дул резкий порывистый ветер, и если на припеке майское солнышко скрадывало прохладу, в тени от озноба не предохраняла даже толстая вельветовая рубашка. Интересно, сколько сейчас в Москве градусов… похоже, пятнадцать, не больше. Как точно выразилась моя ненаглядная: «Если ты скажешь, что тут у вас когда-то бывает тепло, я просто не поверю»…
Ну вот и он, тот самый киоск. Где я в прошлом году пытался угостить ничего не подозревающую иномейку затвердевшей от холода водой с приправами. А вот и она, сломанная скамейка. Так ведь за зиму и не починили… дикари-с…
– Здравствуй, Антон. – Она, как всегда, возникла будто ниоткуда. Серо-стальной костюм, жакет со значком и юбка до колена, строгая белая блузка – и не подумаешь, что несколько дней назад эта деловая дама демонстрировала трудящимся краешки ягодиц.
И уж подавно невозможно представить, что в этих вот прекрасных глазищах так любят плясать, резвиться смешинки. Сейчас в них безраздельно царил тёмный, липкий, как мазут, ужас, с трудом подавляемый силой воли.
– Что случилось, родная?
– Пока ничего, – голос напряжён, как взведённая пружина арбалета, и оттого особенно ровен. Она цепко подхватила меня под руку. – Пойдём пройдёмся. Праздник же.
– Погоди… ты можешь вкратце хотя бы намекнуть?..
– Ничего не говори, просто шагай в ногу.
Более вопросов я задавать не стал. Шагать так шагать.
Шагали мы довольно долго, и уже нетрудно было догадаться, чего именно ищет иномейка. Самый тихий переулок, где при желании можно услышать, как падают листья. И даже как растут. И в том переулке самый глухой тупичок, куда нога человека ступает нечасто.
Дворик, открывшийся взору, поражал безлюдьем и в то же время отсутствием мерзости запустения. Сквозь прошлогоднюю мочалку прелой травы густо пробивалась свежая поросль, ветви деревьев, одетые зелёной дымкой, скрывали очертания громоздких бетонных коробок, высящихся поодаль. Нигде не видать мусорных куч, битых бутылок, и даже строго обязательных похабных надписей на стенах близлежащих гаражей было раз-два и обчёлся.
– Вот тут посидим, – Вейла провела пальцем по серой доске самодельной скамейки, проверяя, не слишком ли грязна. Я критически оглядел доминошный столик, не слишком ровно вкопанный в грунт.
– Похоже, дело серьёзное. Рассказывай.
– Не гони, Антон. Дай мне отойти.
Пауза.
– Я только что с Красной площади… впрочем, ты в курсе.
Пауза.
– Скажи… что ты чувствуешь, глядя на всю эту боевую технику?
Я помедлил, обдумывая ответ.
– Гордость за несокрушимую мощь державы и за людей, которые смогли всё это сотворить, – я чуть усмехнулся. – И лишь временами терзают диссидентские сожаления насчёт немереных миллиардов народных денег, вбуханных в…
– Вот. Вот оно. Не ты один, так думают все. Все. Все поголовно. Гордость и даже восторг при виде чудовищных машин, предназначенных для убийства. Для массового убийства, заметь. И только изредка, вскользь – сожаление за выброшенные деньги… Деньги!
Пауза.
– Можно ли испытывать восторг при виде гильотины, или виселицы, или электрического стула? Это же мерзость, вещи, которые стыдно показывать на глаза. Их место в подвалах без окон. А танками и ракетами с атомными бомбами, выходит, можно гордиться?
– Прости, что разочаровал, – скупо улыбнулся я. – Я всего лишь дикий абориген дикой планеты. И нет раскаяния во мне, как ты любишь выражаться. Ты моего отца порасспроси, он застал войну. Пацаном, но застал. В оккупации был… и выжил. Он тебе расскажет, к чему приводит нехватка мерзких танков и прочих орудий убийства.
– Да-да, я помню: «хочешь мира – готовься к войне».
– Абсолютно точно. Хочешь мира – готовься к войне. И никак иначе.
Глаза, как две зияющие бездны.
– Скажи, тебе не страшно? Не страшно жить, когда в получасе лёта от тебя дремлют эти чудовища?
Я вновь чуть усмехнулся.