Павел Комарницкий – Чёрные скрижали (страница 83)

— А кто вам сказал, что вы идёте в отпуск? — поднял брови начальник. — Вы не пойдёте в отпуск, пока не получите внятных результатов по этому делу.

Холмесов перестал улыбаться.

— Сегодня вечером я уезжаю в Москву. Это определённо и обсуждению не подлежит. Возможно, мы вернёмся к этому разговору… а может и нет. И, добрый совет вам, Эдуард Эдуардович — не надо делать поспешных выводов.

Он вновь улыбнулся как можно более лучезарно.

— Так я пойду? Спасибо!

Вот так, думал Алексей, возвращаясь в свой кабинет. Товарищ Мерзяев озадачен моим тоном, и некоторое время будет гадать так и сяк, оценивая расклады. А вдруг безапелляционный тон подчинённого не пустой блеф? Жизнь штука сложная… сегодня ты его по пустяку прижучишь, а завтра он эвона где, в Москве, и чем чёрт не шутит — прижучить сможет уже тебя самого… Дней десять будет наводить справки, не меньше.

Или до самого конца.

…

— … Слушаю.

Голос на том конце провода напряжён и холоден, как клинок на сибирском морозе.

— Здравствуй, Света.

— Говори, я слушаю.

— Совсем коротко — ты согласна?

— Совсем коротко — нет.

Ладнев помолчал, переваривая.

— Могу я узнать мотивы?

— Тебе недостаточно ответа «нет»?

— Недостаточно. Всё-таки на кону твоя жизнь и жизнь твоей дочери.

— Слушай, ты, спаситель грёбаный! — теперь голос в трубке дышал жаром, как кузнечный горн. — Даже лепилы в онкодиспансере так себя не ведут!

— О как… — Степан озадаченно поморгал.

— И не воображай, что вы с этой остроухой нелюдью изобрели рецепт спасения. Нелюди что, она отбудет восвояси и была такова. А вот ты с подельниками полоумными останешься загибаться в своём болоте!

— У тебя есть другой рецепт?

— Ненавижу тебя! Ты отнял у меня радость на весь остаток жизни! И не звони сюда больше, понял?!

Короткие гудки отбоя. Помедлив, Степан положил трубку. М-да… неожиданно… воистину парадоксальная реакция… А, впрочем, такая ли парадоксальная, если разобраться?

Подойдя к зеркалу, Ладнев медленно повернул голову направо, налево… чуть набок. Он вдруг отчётливо понял, что должна была ощущать Туилиндэ, выслушивая их отказы насчёт переезда в Бессмертные Земли.

Художник яростно оскалил зубы. Ладно…

— Назад ты больше не вернёшься, осталась только карточка твоя! — загорланил он на всю квартиру.

…

— Слушай, и это железнодорожная станция?!

— А что это по-твоему, аэропорт?

— По-моему, это две бетонные плиты, забытые на обочине!

Действительно, станция Пожога могла поразить уровнем аскетизма кого угодно, а не только столичных жителей, привычных к «Площади трёх вокзалов». Пара бетонных плит, почти вросших в землю, изображали собой посадочные платформы. Немного поодаль виднелась горсть каких-то убогих строений, очевидно, обиталищ бывших обходчиков-стрелочников, так и не сумевших за долгую жизнь скопить на переезд в более оживлённые места. Что касается вокзалов, буфетов и прочих атрибутов железнодорожного сервиса, то они отсутствовали здесь как класс, то есть абсолютно.

— Что делать, — вздохнул Иевлев. — Сейчас сюда не только на УАЗике, на гусеничном тракторе не добраться.

Он вытянул из-за пазухи рацию.

— Степан! Степан Андреич, ты нас слышишь? Степан, отзовись!

— Слышу, слышу! — сквозь шорох помех отозвался прибор. — Уже еду. Стойте на месте и никуда не отходите!

— Едет? — удивлённо вскинула бровки Изя. — На чём едет-то? Лошадь купил, что ли?

— С него станется, — озадаченно хмыкнул Денис.

Ждать пришлось недолго, минут двадцать. За всё это время ни одна живая душа не потревожила редкостных пассажиров, торчащих на юру. Только какая-то старушка, опираясь на клюку, выглянула из норки и спряталась вновь. Должно быть, местных обитателей жизнь-жестянка затоптала настолько, что атрофировалось даже чувство праздного любопытства, характерное для жителей уединённых хуторов.

Послышался нарастающий треск моторчика, и пред очи ожидающих вынырнул диковинный экипаж — снегоход-мотобуксировщик, влекущий прицеп от мотоблока, снабжённый чудовищно раздутыми шинами-пневматиками. Ладнев восседал на облучке сего тяни-толкая с видом заправского ямщика.

— Степан Андреич, откуда такое чудо? — из-за треска мотора Иевлеву приходилось почти кричать.

— Жизнь заставит, ещё и не так раскорячишься! — художник, спрыгнув с облучка, с натугой вынул из багажника «Помора» мешок с песком, высыпал содержимое и свернул мешковину. — Изя, велкам сюда!

— Меня на багажник?! — возмутилась девушка.

— Так нету альтернатив! Денис вон какой лоб, подвеска на первой кочке полетит! Все трое на прицеп влезем, «собака» буксовать начнёт, того гляди гусеницу порвёт! В тебе же полста кило, самое то для балласта!

— Ну спасибо, Степан Андреич! — Изя сверкнула глазами, однако полезла устраиваться в багажнике в «позе лотоса».

— Всегда пожалуйста! — ответно сверкнул улыбкой Ладнев. — Вы же, гражданин Иевлев, назвавшись груздем, пожалте в кузов!

— Нет уж! Позвольте рядышком с вами, гражданин начальник! — Денис решительно уселся на лавку-облучок, окаймляющую прицеп по переднему краю.

— Ну и пёс с тобой, не плач потом, как под колесо свалишься! — Степан дал газ. — Поехали-и!

Недалёкая дорога до переправы оказалась сущим мучением — всё же снегоход предназначен для езды по снегу, а не раскисшему грунту. Мотор ревел, то и дело захлёбываясь, липкая грязь комьями летела с гусениц, зловредно норовя попасть прямо в лицо. Изя, вцепившись обеими руками в ограждение багажника, моталась из стороны в сторону, обоим седокам облучка приходилось то и дело поджимать ноги, дабы не зацепить за кочку.

— Так где же ты всё-таки взял эту повозку? — прокричал Иевлев, перекрывая треск мотора.

— Где взял, где взял! На день рождения подарили! — художник сплюнул попавшую в рот грязь. — Держись лучше крепче!

Всяким мучениям есть конец, и любой дороге тоже. На берегу моря разливанного, почти у кромки воды на пеньке сидел дед Арсений, хозяйственно подложив под себя запасной ватник. Рядом, привязанные к стволам чахлых берёзок, лениво жевали свою жвачку две коровы и крутолобый бычок-сеголеток. А на воде виднелось сооружение, по смелости инженерной мысли явно превосходившее даже гибрид снегохода с мотоблоком — дощатый помост, из-под которого торчали бензиновые бочки, явно используемые в качестве поплавков. Четыре жердины по углам и натянутые верёвки обозначали ограждение верхней палубы, неошкуренные шесты, вне сомнения, должны были играть роль органов управления, и в довершение ко всему на корме чудо-плавсредства виднелся знакомый дедов подвесной электромоторчик от лодки.

— Арсений Петрович, и вы здесь?

— Дык, это… надо жеж помогать по-соседски, — старик с кряхтеньем поднялся. — В коровах ваш товарищ разбирается чуть помене, нежели я в самолётах, ну да и понтоны не на всех углах валяются…

— Коллеги, время, время! — Степан уже отвязывал корову. — Заводите скотину на понтон. Это ж не лодка, нам бы до заката до заимки добраться!

— А пепелац твой?

— Ну стащат если, значит судьба, — Ладнев сплюнул в воду.

— Степан Андреич, а где ваша подружка? — Изя совершенно невинно хлопала ресницами.

— Где-где… — художник с ожесточением тянул на палубу судна бычка. — В Караганде!

— Какой-то ты нынче шибко злой, Стёпа, — отметил Денис, берясь за рулевой шест.

— Я не злой, я отчаянный! — художник тоже взялся за шест. — Петрович, самый полный вперёд! Эх, не везёт мне в смерти, и не везёт в любви-иии!

…

— Стась, борщ стынет.

— М? Борщ? Спасибо, ма…

— Что-то ты совсем загрустил, Стаська, — мать взъерошила сыну волосы. — Ну что такое опять? Нет ответа с этой вашей олимпиады, черти б её побрали?