Павел Комарницкий – Чёрные скрижали (страница 16)
— О, а вот и он, наш герой! — товарищ генерал на фоне скукожившегося в углу очкастого майора выглядел весьма внушительно. Орёл орлом, прямо скажем. — Сержант, свободен! Ты проходи, сынок, садись вот сюда. Как самочувствие?
— Спасибо, товарищ генерал-майор, самочувствие бодрое, — по-уставному ответил Иевлев.
— Ну и славно. Уныние, оно ж смертный грех, — хохотнул генерал. — Вот, почитай, чего про ваш подвиг пресса пишет, — хозяин кабинета подвинул газету.
Вчитавшись в заметку, Денис еле сдержался, чтобы не ухмыльнуться. Понятно, товарищ генерал…
— Так что будешь представлен к правительственной награде, — тон генерала стал доверительным. — Вы свой долг Родине сполна отдали, ребятки, так что пора домой, в Россию. Конец твоей службе, лейтенант. А границу дальше пусть суверенные братья-таджики держат… раз уж взяли тот суверенитет, мля его тудыть…
— Служу Советскому Союзу! — Денис встал по стойке «смирно».
— Гм… — генерал закашлялся. — Ладно… Ты сейчас давай-ка в баньку, потом в столовке пообедаешь, а после обеда наша машина в Душанбе идёт. Подбросят тебя до вокзала. Да, после обеда сразу в канцелярию зайдёшь, документы твои будут готовы.
— Хорошо, товарищ генерал! Так точно!
— А на майора ты зла не держи. Работа у него такая, сам понимаешь. Не всегда можно сразу отличить зёрна от плевел, тскзть…
— Разрешите идти, товарищ генерал?
— Иди, лейтенант. В добрый путь!
Едва дверь закрылась, гэбист зашевелился.
— И всё же я бы не спешил с представлением, товарищ генерал…
— Закрой рот и включи мозги. Газетку внимательно прочёл? То-то. Ты думаешь, если тебя в ФСБ перевели, так и сам чёрт не брат? А ну как газетным фельетончиком дело не ограничится? Так что пусть получают свои медальки и по домам. Чем скорей отсюда свалят герои, тем спокойнее.
Огромные, нечеловечески прекрасные глаза смотрели сквозь стекло требовательно и печально. Именно так — требовательно и печально. Может ли человечий взгляд разом отражать столь малосовместимые чувства? Не знаю… может, наверное. А может и нет. Откуда ему, Степану Ладневу, знать? У людей такого взгляда он не встречал…
Только у неё.
Вздохнув, Степан погасил паяльную лампу. Рисунки на стекле имеют перед прочими многие неоспоримые преимущества — в частности, ни бумага, ни холст не в состоянии передать вот этот внутренний свет так, как стекло. И не так уж мало на свете художников, использующих это свойство. Акварель на стекле… вопиющее противоречие, если вдуматься, нелепость. Вечное стекло и эфемерная акварель… Что чувствует художник, осознавая, что всё сотворённое им переживёт создателя лишь на чуть? Бррр… мерзкое должно быть чувство…
Его же работам эфемерность никак не грозит. Древнее искусство инкаустики, «вжигания красок» как нельзя лучше подходит для вечности. Если уж рисунки неандертальцев, сделанные охрой на стенах пещер, продержались десятки тысячелетий, то минеральные краски, вплавленные в стекло, должны выдержать тех тысячелетий минимум триста-четыреста. А может, и миллион лет. Процесс раскристаллизации стекла — процесс воистину геологический…
Пластина специального жаро- и ударопрочного стекла остывала, издавая едва уловимые шорохи. Огромные глаза остроухой девушки смотрели с портрета требовательно и печально, и Степан улыбнулся ей. Всё нормально, Туи… Он всё-таки успел. Успел завершить свою последнюю работу.
— Привет тебе, прославленнейший мастер.
Оживший портрет стоял в проёме передней и улыбался. И глаза были вовсе не требовательными и отнюдь не печальными. Глаза эти лучились светом… и только опытный глаз художника мог заметить в этих зелёных глазищах-омутах тень тревоги, свернувшейся в ожидании, словно змея на дне высохшего колодца.
— Здравствуй, Туи, — ответно улыбнулся Степан. — Слушай, всё удивляюсь твоему искусству. Всё-таки три замка у меня в двери, и ни шороха. Как тебе удаётся?
— С замками? — в изумрудных глазищах обозначилась лёгкая насмешка. — Это не так уж сложно. В этом деле главное не обращать на замки внимание, вот и всё.
— Из тебя бы вышла изумительная воровка. Раз-раз, и в анналах банка…
— М? — в глазах-омутах зажглись озорные огоньки. — Нет, банк, это неинтересно. А вот если воровать по кухням нержавеющие ложки, и потом продавать их на «блошином рынке», разложив на расстеленной газете… да, вот это настоящее дело!
Гостья и хозяин разом рассмеялись.
— Чай? Кофе?
— Кофе со сливками и шоколадный торт. Он же шоколадный?
— Он не просто шоколадный, он ещё и большой!
— Вау!
Заваривая кофе, мастер улыбнулся своим воспоминаниям. Так уж вышло, что между парой бессмертных и мохнорылым эфемером сложились довольно доверительные отношения. Начало им было положено на выставке-биеннале, где художник Ладнев рискнул засветить свои работы. Уже тогда их было не так уж мало, однако маститые критики-эксперты восприняли необычные картины не то чтобы в штыки — в штыки, это было бы не так уж обидно — но скорее по Маяковскому: «… глядят как в афишу коза» Ладнев, в свою очередь, разглядывал снобов с усмешкой, точно любопытных персонажей кукольного театра. Чем, безусловно, экспертов-критиков здорово раздражал, снижая свой и без того невеликий тусовочный рейтинг.
И вдруг среди козьих взглядов и эстетствующе оттопыренных нижних губ мелькнула она. Да-да, именно так — сперва он заметил её, и лишь спустя секунд двадцать её спутника. Зеркально-тёмные очки скрывали глаза, но и того, что оставалось доступным взору, хватило. Сердце принялось бухать, точно молот, забивающий сваи, в ушах толчками зашумела кровь.
«Это ваши картины?» — голос с явственными хрустальными нотками мог свести с ума.
«Так точно».
«Вы хотите их продать?»
Кучкующаяся тусовка убавила гам, прислушиваясь к несомненно назревающей сделке.
«Никак нет».
Он и она коротко переглянулись.
«А чего же вы хотите?»
Степан добросовестно наморщил лоб, размышляя.
«Чего я хочу?.. Нарисовать вас хочу. Или узнать ваше имя. Или хотя бы, чтобы вы сняли эти свои ужасные очки».
Слова эти были обращены исключительно к ней, и умом Степан понимал, что реакция типового рашен-мена могла быть жёсткой. От банально-жлобского «ну ты, козёл!» до вежливо-ледяной улыбки здесь и пары горилл в тёмных костюмах на выходе. Однако он и она лишь вновь переглянулись с лёгкой незлой улыбкой.
«Не все желания исполняются мгновенно, молодой человек».
— А вот и кофе! — художник вкатил в комнату столик-каталку, сервированный здоровенным тортом. — Ну и тортик…
И всё, и конец речам. Потому что она стояла, рассматривая свежезаконченную картину в косых лучах солнечного света, и свет этот, казалось, наполнял её самоё.
— Спасибо тебе, Стёпа, — тихо произнесла эльдар. — Это переживёт меня.
— Да ладно… — пытаясь скрыть смущение, пробормотал Ладнев. — Ты же бессмертна…
— Нет, ты не понимаешь… Нет в этом мире подлинного бессмертия, Стёпа. Всё, что имеет начало, имеет и свой конец. Просто срок у каждого свой. У бабочки несколько дней, у человека десятки лет, а у звезды миллиарды.
Она слабо улыбнулась.
— Полная регенерация тканей и отсутствие «счётчика смерти» в хромосомах — это ещё не всё, Стёпа. Раз нет естественной смертности… что ж, её сменяет неестественная. В любом случае за тысячи лет найдётся масса причин, чтобы прервать эту теоретически вечную жизнь.
Она встрепенулась.
— Ого, а кофе-то стынет! Пока мы тут про вечность ля-ля!
Жакет и всенепременные очки уже по-свойски валялись на кресле, девушка осталась в лёгкой блузке и мини-юбке — правда, не слишком короткой. Они ели торт и болтали о каких-то глупостяху а может, и не глупостях — какая разница? Длинные ноги, одна на другой, сквозь тонкие колготки жемчужно светится нежная кожа… сквозь полупрозрачную ткань блузки вызывающе топорщились тёмные соски… но даже это было не слишком важным. Глаза… совершенно немыслимые у неё глаза… разве можно к ним когда-нибудь привыкнуть?
— Нет, Стёпа, так нельзя… — Туилиндэ со вздохом положила на блюдце ложечку. — Я же подавлюсь в конце концов. Мне надеть очки?
— Нет-нет, что ты! — не на шутку перепугался Степан. — Хорошо, я осторожнее буду… Я на ноги твои смотреть буду — можно?
— Да хоть на грудь, — засмеялась она. — Только дырку не прожигай.
И вновь они болтают о чём-то… о чём?
…Вторая встреча случилась где-то через месяц. Апрель летел к концу, одевая деревья в прозрачную изумрудную дымку, солнце сияло неистово-радостно, как в далёком детстве, и воробьи звонко чирикали в ветвях, радуясь надвигающемуся лету. Весь мир был свеж и радостен, как поцелуй ребёнка, и даже не верилось, что где-то в этом светлом мире может существовать зло.
«Эй, чувак, закурить есть?»
«Так не курю я».
«Да не вопрос, можно и наличными» — пятеро великовозрастных подонков дружно заржали, радуясь своей интеллектуальной шутке.
Он всё-таки успел врезать первым, и притом удачно — один из подонков с воем скорчился на земле. Однако мастером восточных единоборств Ладнев сроду не был, и потому уже через несколько секунд оказался сбит с ног. Неизвестно, чем закончилась бы битва — подонки были всерьёз разъярены оказанным сопротивлением — однако что-то вдруг изменилось в этом мире. Его буквально захлестнула волна дикого, иррационального ужаса, спустя секунду до слуха донеслись вопли и топот ног — насмерть перепуганные чем-то подонки улепётывали что есть мочи, последним резво ковылял тот, что первым пал в бою. А ещё спустя секунду-другую волна ужаса схлынула так же необъяснимо, как и навалилась, и зазвучал голос со знакомыми хрустальными нотками.