Павел Гушинец – Ещё немного из обрывков (страница 7)

Гриша сбежал. Из нашего дома и от своего будущего.

Не судьба.

Моё лето пяти лет закончилось и унеслось в прошлое. Остался в памяти дом под зелёной крышей, пыльная, раскалённая от солнца дорога. Пастухи. Разговоры, новые лица, необычные приключения.

Это было моё деревенское лето. Мои два месяца свободы.

Прошла целая эпоха. Исчезла страна, в которой я жил. Мама моя разочаровалась в городской музыкальной школе и уехала в деревню, поднимать местную культуру. У меня появился тот самый домик в деревне. И поэтому теперь моя дочь может ездить к бабушке на каникулы.

Но в то лето я ещё не думал о дочери, о семье. Мне было примерно двенадцать лет. Я приехал на летние каникулы к маме в деревню. Впереди – три месяца свободы, лета, тепла, солнца. А денег не было. Денег, к слову, не было ни у кого, начинались лихие девяностые.

– Можно заработать, – однажды утром сказала мне мама. – На ферме не хватает пастухов, я договорюсь, тебя возьмут. Пойдёшь?

К началу учебного года мне были нужны новые кеды и, желательно, джинсы. Поэтому я сразу же согласился. Кроме того, где-то в подсознании сидели воспоминания о моём солнечном лете в деревне у бабушки. Мечта о работе пастухом сбывалась.

На следующий день я пришёл в колхозное правление, подписал какие-то бумаги, поставил свою фамилию в длинном табеле.

Посреди ночи зазвенел будильник. Я с удивлением посмотрел на него. Чего он звенит? Каникулы же. Ночь на дворе!

Фосфоресцирующие стрелки показывали почти четыре часа утра. Почему он звенит? Я растерянно посмотрел на стрелки. И тут вспомнил. Мне же на работу. Надо вставать из тёплой постели, идти в темноту. Знакомиться с чужими людьми. А мне уже не пять лет. И знакомиться гораздо тяжелее.

Мать с вечера приготовила мне завтрак. Я затолкал в себя бутерброды, запил холодным чаем и пошёл на ферму. Доярки заканчивали утреннюю дойку. На меня наорали за то, что опоздал, сунули в руки толстую ветку и для ускорения толкнули в плечо.

Мечта детства сбылась.

Через пару дней я понял все скрытые от меня ранее «прелести» этой работы. Мне приходилось каждый день без выходных вставать в полчетвёртого утра, тянуться через всю деревню на ферму, выгонять инертное ревущее стадо. Вдобавок в середине июля зарядили противные затяжные дожди, я мёрз под открытым небом, бесконечно шморгая насквозь простуженным носом. Под дождём я не мог читать, тут же промокали страницы. Я изнывал от скуки. Мой напарник – вечно пьяный деревенский неудачник – периодически выпадал из жизни, а когда приходил на работу, то донимал бесконечными разговорами, которые сводились к тому, сколько он выпил, и кого из деревенских женщин… ну, вы понимаете.

Я отмучился лето, а в следующем году категорически отказался повторять этот опыт. Устроился разнорабочим на зерносушилку. Там были свои «прелести», зато не приходилось вставать в четыре утра.

Иногда мечты должны оставаться мечтами.

Веер из павлиньих перьев

Пашке было отчаянно скучно. Телевизор, заботливо укрытый кружевной салфеточкой, включать запрещалось, компьютера у бабушки никогда не было, а на книжной полке стояли только две скучные книги про Бога и лежала стопка газет, где рассказывалось, как правильно ухаживать за огородом. Из игрушек какие-то страшные лупоглазые куклы с жёсткими синтетическими волосами, с которыми ещё мама играла, да пригоршня затасканных солдатиков-инвалидов, которых Пашка успел перед торопливым отъездом сунуть в карман. И всё. Ни раскрасок, ни машинок.

Дня два Пашка играл с бабушкиным котом. Привязал бумажный бантик к нитке, заставлял кота прыгать за бантиком с пола на табуретку, дрессировал его. Но вскоре Мурзику надоело, что его постоянно отрывают от важных дел, он поцарапал маленького хозяина до крови и сбежал.

Пашка садился на табуретку у окна, смотрел на летний, изнывающий от жары двор, по которому бесконечно ходили куры. Иногда доставал из комода толстый альбом с чёрно-белыми старинными фотографиями. Вот молодая бабушка под руку с незнакомым широкоплечим парнем в гимнастёрке, вот маленькая мама в коротком платьице держит на руках щенка, а вот пустые места на картонных листах с остатками клея и небрежно оборванной бумагой. Места, где были свадебные фотографии мамы и папы.

– Ну чего ты маешься? – вздыхала бабушка. – Иди на улицу, поиграй. Нас в твои годы было домой не загнать.

Пашка слабо понимал, как бабушка жила в «его годы». Он почему-то представлял сухонькую сморщенную девочку с седыми волосами. Родители девочки с палками бегали по деревне, загоняли её домой, а она пряталась в пересохшей канаве, в густых зарослях орешника, на чердаке.

Пашка покорно тянулся на улицу. Там тоже было скучно и жарко. Над потрескавшимся асфальтом дрожал воздух. От хлева, где повизгивает поросёнок, неприятно пахло. В деревне, кроме него, не было ни одного ребёнка. Соседи – сплошь ворчливые, вечно занятые старики. Копались на огородах, пасли своих бодливых коз, кормили кур. Разговаривали скучно, одинаково. Одинаково удивлялись, как он вырос за год, одинаково расспрашивали о маме. Пашка попытался завести знакомство с дедом Степаном, соседом слева. Дед показался интересным, показал Пашке свой старый мотоцикл, обещал покатать, когда починит. Весь вечер они провозились с какими-то железками. Пашка выучил много новых слов. «Аккумулятор», «карбюратор» и ещё несколько, которые бабушка категорически запретила повторять! Вывозился так, что даже нос был чёрный, в машинном масле. Бабушка грела воду в тазике, ворчала и отмывала внука. А наутро пришёл радостный Пашка к деду в гости, весь в предвкушении продолжения вчерашней интересной игры, а у того в хате дым коромыслом, на столе и под столом пустые бутылки. А сам дед Степан валяется в одежде на продавленном диване, храпит на весь дом. И пахнет в его комнате противно, кисло.

– Запой, – вздохнула бабушка.

И запретила Пашке к деду ходить.

Родители разводились всю зиму. Ругались, делили каждую мелочь в квартире. Устраивали истерики из-за лишней тарелки, давно ненужного вазона. Припоминали друг другу застарелые обиды, чуть ли не со времён первого знакомства. Кто-то когда-то не подарил кому-то букет, кого-то даже на свадьбе лапал свидетель, а кто-то испортил всю жизнь и отнял лучшие годы. Пашка вздрагивал от их криков, прятался под кровать, плакал. Его не замечали. Родители как-то в один миг забыли про то, что он существует, что он тоже живёт рядом. Казалось, ещё вчера они вместе отправились в кино смотреть новый мультик, и Пашка ехал у отца на плечах, а мама шла рядом и улыбалась. Было воскресенье, лето и праздник. Теперь родители не улыбаются. И в кино давно не ходят. Целыми днями только и делают, что кричат друг на друга с красными страшными лицами. За окном идёт бесконечный мокрый снег. И отец постоянно курит на балконе. А мать плачет в ванной.

К лету родители устали от постоянных ссор. Развод, как это ни странно, примирил их. Оставались сущие мелочи. Разменять квартиру, растащить по своим углам поделенную мебель. И Пашка мешал в этом позорном, местами постыдном признании краха семьи. Поэтому его быстро сплавили в деревню к бабушке. Так быстро, что даже не дали доучиться последнюю школьную неделю, не дали проститься толком с друзьями и одноклассниками. И это было вдвойне обидно, потому что вскоре мама позвонила по телефону и сказала, что в новый класс он пойдёт в другую школу, в другом районе. И бабушка кивала головой и повторяла: «Ну и правильно, и пусть, и начнёте всё сначала…»

Бабушку Пашка, в принципе, любил. Она всегда приезжала с какими-то гостинцами, вкусными ягодами, упрятанными в банки. Дарила хорошие игрушки, играла с ним в карты, слушала его бесконечную болтовню. Маленький Пашка доверял ей свои глупые детсадовские секреты. Кто кого в группе любит, кто с кем держался за руку на прогулке. И бабушка улыбалась в ответ на его истории:

– Ишь ты. Жених.

Но этим летом бабушка была какая-то сердитая. Постоянно ругала отца, а когда Пашка попытался за него вступиться, то впервые в жизни накричала на внука и отвесила подзатыльник. Пашка разрыдался и убежал во двор. Прятался на сеновале, зарывшись в колючие, пыльные стебли. Бесконечно плакал и хотел умереть, чтоб все потом поняли и узнали. И говорили о нём, но было бы уже поздно. Бабушка потом искала его, жалела, кормила ягодами, испекла его любимые блины, достала мёд, открыла раньше срока банку варенья. Но их хрупкий мир был уже безвозвратно нарушен.

В сенях стукнула дверь, звякнуло ведро. Вошла бабушка и завозилась на кухне. Пашка выполз из комнаты, прислонился к прохладному боку белёной печи.

– Ба-а-а.

Бабушка вздрогнула.

– Тьфу, напугал! Ну чего тебе? Всё сидишь, мух ловишь?

– Скучно, ба-а-аб. Пойдём на речку?

– Пойдём. Обязательно пойдём. Сейчас грядку закончу. Потом надо будет козу подоить, свинёнка покормить, кур. А там и пойдём.

– До-о-олго.

– Ну что ж поделать? Это тебе не город, это деревня. У вас в городе забот мало: мусор вынес, пылесосом по полу повозил – и лежи себе на диване, телевизор смотри. У нас тут иначе.

– Да знаю я, – вдруг рассердился Пашка.

– Ишь ты! Знает он. Ну так, коли знаешь, пошли, грядку поможешь прополоть.

– Не хочу, – надулся Пашка.

– Не хочу-у-у, – бабушка выпрямилась, насмешливо поглядывая на Пашку. – Весь в отца.