Павел Гросс – ЛЕТУЧИЙ ОТРЯД ФСБ (страница 3)

Подбросив в огонь очередную порцию сухих веток, Влад сидел и смотрел, как пламя жадно хватает новую пищу. Молчание затянулось.

- Слышь, мужики, - почесывая небритую щеку, вдруг нарушил тишину Влад. - А я вам историю одну никогда не рассказывал. Из прошлой жизни, можно сказать, из десантуры еще.

Иван повернул голову, взглянул на него поверх огня. В глазах мелькнул интерес. До этого сидевший неподвижно Ильяс шевельнулся и устроился поудобнее. Максим поднял голову, оторвавшись от невеселых мыслей.

- Давай, - сказал Иван. - Время есть.

Влад хмыкнул, достал из кармана помятую пачку сигарет, закурил.

- Это когда я еще в разведроте служил. Вторая чеченская тогда уже заканчивалась...

Он помолчал, собираясь с мыслями. Глаза уставились в прошлое - сквозь огонь, ночь и годы.

- Был у нас в роте старшина. Дядь Петя. Точнее, Петр Ильич. Лет под пятьдесят уже - дядька основательный, как бронетранспортер. Из «старых», которые Афган прошли, Таджикистан и первую чеченскую. Весь в наградах, правда, никогда их не носил. Говорил: «Награда - она для души, а для тела - бронежилет нужнее». Мы, салаги, его поначалу не особо слушались. Ну, старик и старик, чего с него взять? А он не обижался. Только смотрел иногда так, что мурашки по коже. Будто знал про тебя что-то такое, чего ты сам про себя еще не понял.

Влад сделал паузу, поправил ветку в костре.

- И вот как-то раз получили мы задачу - ущелье проверить. По данным разведки, там банда мелкая ошивалась, человек десять. Обычная работа: пришли, пошумели, разогнали. Нам, молодым, все в радость было - героями себя мнили, ордена мысленно уже развесили. А дядь Петя только головой качал и молчал. Собрались, выдвинулись ночью. Он нас, как наседка цыплят, вел. Тропы какие-то знал, места, где нога ступает бесшумно. Мы диву давались - вроде дядька грузный, а идет, словно воздушный призрак. Легче кошки, короче.

Услышав это, Ильяс, понимающе кивнул. Он знал цену таким людям. В горах без них - как без рук.

- Подошли к ущелью, - продолжил Влад. - Рассвет уже занимался. Туман стоял - хоть ножом режь. Тут дядя Петя руку поднял – стоп! Залегли. Смотрим - а там, в тумане, силуэты. Много. Не десять, а, мать их, под сотню, если не больше. Засада, короче. Ждали нас, суки. И мы, идиоты, прямо в пасть к ним и пёрли. Я тогда впервые так близко смерть увидел. Не абстрактную, а конкретную, которая в тебя целится из каждого куста.

Он на мгновение замолчал, втянул сигаретный дым так, что огонек осветил его хищное лицо.

- И тут дядя Петя как заорет: «Разведрота, в атаку! За мной! Ура!» И рванул вперед, прямо на эти силуэты. Один, понимаете? Старый хрен, безбашенный, с автоматом наперевес. Мы, дураки, за ним. А куда деваться? Команда есть команда. Орем, стреляем куда-то, бежим... И вдруг понимаем: силуэты-то эти... они не стреляют. Стоят и не стреляют. А когда туман чуть рассеялся, мы увидели - это ж скалы! Камни, мать их, причудливой формы, туманом подернутые. Никаких боевиков. Пустое ущелье. Ни души.

Максим невольно усмехнулся.

- А банда где была?

- А банда, - Влад криво дернул бровями, - в соседнем ущелье была, километрах в пяти от нас. Мы бы туда как раз к обеду вышли, прямехонько под их пулеметы. А дядя Петя нас в другую сторону увел. Своим этим «Ура!» он нас просто развернул, понимаешь? Чтобы мы не туда не пошли, откуда они нас ждали, а обратно - в безопасное место. Потом, когда все закончилось, я его спросил: «Дядь Петь, а как ты понял, что там камни, а не люди?» А он смотрит на меня своими глазищами и говорит: «Я, Влад, не понял. Я просто знал. Три войны за спиной. Там, где я сейчас стою, ошибок не прощают. Либо ты чуешь смерть за версту, либо ты уже труп. Иди, учись, пока я живой».

Влад докурил, затушил бычок о подошву ботинка, швырнул в огонь.

- Через месяц дядю Петю убили. В другой разведке. Мина прилетела прямо в БТР. Даже понять ничего не успел. Хоронили всей дивизией. А я до сих пор, когда в заднице полной оказываюсь, его голос слышу: «Либо чуешь, либо труп...». Так и живу.

Тишина повисла над костром немыслимая. Слышно было, как где-то далеко - на краю аэродрома – шелестит по взлетке песок, гонимый легким ветерком. Вот снова шакал завыл, но теперь ближе - будто подбирался к людям в надежде полакомиться глупой плотью.

- Хороший был мужик, - сказал вдруг Ильяс. Голос его прозвучал глухо, но в нем послышалось уважение. - Такие не уходят. Они в нас остаются. В крови, в памяти. У меня тоже такой был командир группы.

Он замолчал, собираясь с духом. Видно было, что история, которую он тоже готов был рассказать, дастся ему нелегко.

- В две тысячи первом это было. Я тогда еще зеленый совсем был, только после учебки. Попал в спецназ - в Чечню. А командиром у нас был подполковник Саблин. Сабля, мы его за глаза звали. Хотя в глаза тоже могли - не обижался. Суровый был мужик, но справедливый. За каждого бойца, как за родного сына, душой болел. Но и спрашивал по полной.

Ильяс подбросил ветку в огонь, пламя вспыхнуло ярче, осветив его лицо, на котором застыло выражение давней, незаживающей боли.

- Пошел я с ним в первый раз на задание. Нужно было языка взять. Был в нашем районе один полевой командир - сволочь редкостная. На его счету десятки наших ребят. Ну, Саблин и разработал операцию. Ночью, по горам, в обход основных постов. Шли долго, тяжело. Снег уже выпал, хряпнул мороз. Снаряжение на себе - по сорок кило. Молодой я был, горячий. Все вперед рвался, себя показать хотел.

Он невесело усмехнулся.

- И чего было дальше?

- Саблин меня быстро осадил. «Ты, - говорит, - Ильяс, запомни: геройство - оно для дураков. Умный воюет головой, а не жопой. Геройство - это когда по-другому никак нельзя. А если можно по-другому, но ты лезешь на рожон - ты не герой, ты самоубийца-придурок, товарищей своих подставляющий». Запомнил я эти слова. На всю жизнь запомнил.

Максим слушал его, затаив дыхание. Иван сидел неподвижно - в глазах читалось понимание. Он сам был летчиком-испытателем, войну видел не с земли, а с неба. Суть от этого не меняется...

- Так вот, подобрались мы к аулу, в котором этот командир прятался, - продолжал Ильяс. - Залегли. Ждем. А он, гад, чуйку имел звериную. Выставил посты, сам не выходит. Сидим вторые сутки, жрем снег, чтоб жажду унять. Мерзнем. И тут Саблин принимает решение: сам пойдет. Один. Потому что только он знает, как к этому дому подобраться незаметно. А нас оставляет в прикрытии. Я тогда чуть не взорвался: «Как так, товарищ подполковник? Мы все пойдем! Мы ж одна группа!» А он смотрит на меня и говорит: «Группа, Ильяс, это не количество стволов. Группа - это когда каждый делает то, что должен, и доверяет командиру. Я сказал - ждать. Значит, ждать».

Он замолчал. Кадык на его горле дернулся, будто он сглатывал комок, который никак не хотел откатывать прочь.

- Он ушел вечером. Вернулся под утро. Приволок этого командира - связанного, с кляпом во рту. Живого. Сам весь в крови - тоже живой. А когда мы уходили, напоролись на засаду. Прорвались, конечно, но Саблина зацепило. Пуля в живот прошла навылет. Он истекал кровью, но терпел, как не закончивший харакири самурай. Зубы сцепил так, что желваки ходуном ходили. Я ему говорю: «Товарищ подполковник, держитесь!» А он мне: «Молчи, Ильяс. Тишина - лучший друг разведчика. Иди и веди группу. Ты теперь старший».

Ильяс поднял глаза к усыпанному звездами небу.

- Я его нес на себе по горам двадцать километров. Думал, сердце лопнет. Но вынес. В госпитале его спасли. А через полгода, когда я уже в другую часть уходил, он мне на прощание сказал: «Ты, Ильяс, не смотри, что с Кавказа. Ты русский солдат. Я горжусь, что служил с тобой». Я ему тогда не поверил, думал - так, слова. А сейчас, через годы, понимаю – правду он тогда мне сказал. Потому что война национальностей не различает, но она делит людей на своих и чужих. Своих она забирает без разбора. Саблина через три года убили - в засаде под Грозным. Вся группа полегла. Он последний гранатой себя подорвал - чтобы в плен к диким чехам не взяли.

Ильяс замолчал. Влад опустил голову. Максим смотрел на рассказчика с незнакомым выражением, в котором смешались уважение и щемящая жалость. Иван тяжело вздохнул.

- Хорошие люди уходят быстро и часто, - тихо сказал он. - А мы остаемся. И дело их делаем.

Он поднялся, подошел к вертолету, достал из кабины початую бутылку. Вернулся к костру, плеснул в кружки Владу, Ильясу и Максиму. Себе налил в крышку от фляги.

- Давайте, мужики, - негромко сказал он. - За тех, кто нас учил. За дядю Петю. За подполковника Саблина. За всех, кто остался там, чтобы мы здесь сидели и дышали этим чертовым воздухом.

- За тех, кто не вернулся... - эхом отозвался Влад.

- За память, - кивнул Ильяс.

Максим ничего не сказал, только поднес кружку к губам и выпил, зажмурившись от жжения, до дна. Внутри тотчас разлилось приятное тепло.

Костер догорал. Угли светились алым, звезды над головой казались огромными, близкими и почти осязаемыми.

- Ладно, мужики, - первым пришел в себя Иван. – Завтра ранний вылет. Надо поспать хоть пару часиков. Влад, ты первый на дежурстве. Буди меня через два.

- Есть, дядя Ваня, - шутливо козырнул Влад.

Они расходились. Ильяс долго еще сидел у костра - глядел на угли и шептал про себя «Отче наш...». Наверное, за упокой вспомнил он эту молитву или за здравие сейчас произносил ее. А, может, просто так - по привычке шептал, которую привила с детства бабушка и которую не вытравила война.