Павел Дмитриев – Скрепы нового мира (Анизотропное шоссе, III) (страница 48)
— Саш, ну кто мог подумать, что проволочка лопнет от сотрясения раньше времени?
— А говорил, что инженер!
— Электрик, и то недоучившийся…
— Вот был бы жив товарищ Блюмкин, он бы все сделал правильно.
— Скажешь тоже, — притворно обиделся я.
В глазах Саши проблескивают веселые искорки; я точно знаю, она рада гибели Тельмана, да и четыре последовавших за вождем соседа-коммуниста ее ни капельки не беспокоят. Смерть родителей и брата в коммунистических концлагерях никому не добавит гуманизма и толерантности.
Однако играть это не мешает.
— А что я? — мило округлила глазки Саша. Хлопнула несколько раз ресницами: — Мое дело женское, борщ варить, да мужа кормить.
— Кто обещал, что кроме коммунистов никто в зале не пострадает?
— Да я же все с твоих слов!
Она права, безусловно, но я не хочу быть единственным крайним. Даже в шутливой пикировке.
— А как насчет дать мудрый совет?
— Зачем? Никого же не убило, кроме Тельмана и его дружков!
— Чудом! Чудом никого не убило! Порезало-то каждого второго!
Это второй мой промах — забыл про остекление купола. Осколками засыпало весь пленарный зал, с порезами больше сотни депутатов, а Гинденбурга, как стоящего у трибуны, распластало аж двумя кусками — лоб до кости и плечо. Как только глаза уцелели. Плюс ко всему, сердце старика дало сбой — от неожиданности или страха. Вроде бы ничего опасного для жизни, врачи клянутся поставить президента на ноги, да только сроки называют не маленькие — от трех месяцев до полугода. Не уверен, что Веймарская республика просуществует так долго.
Пока я прикидывал, успеет ли Гинденбург выкарабкаться с больничной койки, Саша успела покончить с десертом из нарезанных фруктов — сперва своим, затем — моим. В ответ же на мой укоризненный взгляд — снова перевела фокус на политику:
— Что ты переживаешь за порезы? На них синяков больше, чем порезов!
— Ну подрались депутаты, с кем не бывает…
— Подрались? — возмутилась Саша. — Да они там насмерть по всей площади Революции хлестались, прямо под носом своего любимого бронзового Бисмарка! Ты на фотографии-то взгляни еще раз! Коммунисты и эсдеки против нацистов, в кои-то веки, единым фронтом.
— Фотограф озолотился, факт.
— На него уж в суд подали. Мало того, что тайком, из кустов, заснял полную пленку, так еще и продал в семь изданий как эксклюзив, по два-три кадра в одни руки.
— Зато прикинь, как легко школьники смогут оправдывать свои шалости!
— Герр наставник! — фальшиво хлюпнула носом Саша. — Почему геррам депутатам Рейхстага драться мо-о-о-жно, а нам на переменке не-е-е-льзя?!
— А знаешь, пусть и правда, берут с депутатов пример.
— В смысле?
— Они настоящие боги от политики! Сумели как-то обойтись одними кулаками, без оружия…
Вырвавшаяся невзначай аллегория стерла Сашину веселость как мокрая тряпка мел со школьной доски. Она помрачнела, отложила в сторону салфетку, поднялась и подошла к выходящему во двор окну. Не поворачиваясь ко мне лицом, медленно, через силу произнесла:
— В Мюнхене вчера погибло восемнадцать человек.[230] Ради чего?!
— Надеюсь, все они были ярые нацисты.
— Нельзя так шутить!
— Прости. Просто я ожидал худшего. Судя по тому, что творилось вчера на улицах… кстати, если верить газетам, в прямом отношении НСДАП к взрыву Тельмана никто не сомневается. Спорят лишь в том, была ли санкция руководства, или теракт исполнил фанатик-одиночка. Так что поздравляю, твой план встречного пала сработал на все сто.
— Ты предупреждал, что ответственность тяжелая ноша, — обернулась Саша. Глаза все еще на мокром месте, однако сомнения в голосе изрядно поубавилось. — Я не думала, что настолько.
— Тяжело первые пять лет, потом привыкаешь.
— Все тебе шуточки, а Гитлер, между тем, объявил поход коричневых рубашек на Берлин именно из Мюнхена.
— Идея сильная, хоть и с душком,[231] — недовольно скривился я.
Третья ошибка, уже точно, совместная наша с Сашей. Фюрер сделал совершенно очевидный, воспетый живым классиком фашизма ход, а мы его в своих расчетах никак не предусмотрели. Зашорили себя неизбежным легальным назначением Гитлера на президентский пост, торопливо загнали в цугцванг что правительство, что нацистов — получили в ответ путч. Тот самый, из-за которого Гитлера и его карманных боевиков никто так и не посмел тронуть в истории старого мира.
— От Мюнхена до Берлина те же шестьсот километров, что от Милана до Рима, — посыпала солью раны Саша. — Десять лет назад у Муссолини получилось.
— Неистовый оратор из Браунау[232] объявил вне закона не только СА, но и НСДАП целиком, — возразил я. — Партийные газеты закрыты, счета арестованы.
— Лейтенант[233] против ефрейтора, — задумалась Саша.
— У рейхканцлера Брюнинга прекрасные шансы на победу. Революционеров он разгонять умеет еще с восемнадцатого года, с военными в ладах. И наоборот, Гитлера кадровые офицеры терпеть не могут.[234] И кстати, в Берлине полиция и рейхсвер уверенно удерживают ситуацию под контролем.
— Только в Берлине, заметь, и то, если верить газетам.
— Столица за правительством, остальных как-нибудь угомонят.
— Если бы! Бавария и Пруссия вечно себе на уме.
— По мне пусть хоть обратно на королевства распадаются![235]
— Отдельные королевства, это хорошо, — вдруг резко сменила тему Саша. — Мы останемся тут на недельку, или выберемся в Австрию?
И правда, какой смысл загонять себя в тупик бессмысленной руганью? На политическую ситуацию мы не можем повлиять никак. Так или иначе, придется надеяться и ждать, причем ждать долго, недели, а то и месяцы. Сперва — кто победит в Мюнхене, затем, если Гитлеру и СА все же удастся взять под свой контроль Баварию, — чем закончится поход на Берлин. Количество неизвестных в этой истории столь велико, что лучше не пытаться строить долгосрочные планы.
— Nichts geht mehr,[236] — подвел я итог. — Если уж путчисты добрались до такой сонной дыры как Starnberg, в городах крупнее лучше не появляться.
— Значит в Австрию?
— Да, до Инсбурга чуть меньше трехсот километров. Помнишь дорогу?
— Бр-р-р! — поежилась Саша. — Там же сплошные серпантины, надо успевать, пока не стемнело.
— К ужину доберемся, если не до самого Инсбурга, так хоть до равнины, — обнадежил я жену. — Сейчас в горах сухо, а мотор не поврежден. Только радиатор камнем промяли до течи, не беда, возьмем пару жестянок с водой и, в принципе, можно ехать.
10. После бала
Старнберг, лето 1932 (год и девять месяца с р.н.м.)
Из отеля мы выбрались ближе к полудню, в самую жару. На улице — ни души, только на противоположном углу перекрестка, как раз рядом с нашей машиной, о чем-то громко ругались полдюжины зеленых[237] полицейских. По моей душе скребанули кошки, почему-то вспомнилась белая всполошная курица, едва успевшая вывернуться из-под колеса нашего Мерседеса прошлой ночью.
Я плотнее подхватил под руку Сашу, буркнул недовольно:
— Что они тут забыли?
Ответить она не успела; стук наших каблуков о булыжники уходящей к центральной площади улицы привлек внимание главного из полицейских. Он повернулся к нам, сделал насколько шагов навстречу, как видно, стесняясь своей неуставной перебранки с подчиненными. На удивление молодой, лет двадцати пяти, погон по виду офицерский, но при этом пустой, без ромбиков. Как же его называть?
— Лейтенант Клюгхейм, — представился полицейский, рассеяв мои сомнения по поводу звания. — Прошу вас соблюдать осторожность.
— Простите, герр Клюгхейм, — начал я, пытаясь понять, о чем вообще идет речь.
Недалеко стукнул очередной выстрел, в это утро совсем уже знакомый и привычный, я не обратил на него внимания, зато лейтенант резко отпрыгнул назад:
— Donnerwetter!
В первый момент я остолбенел, а затем… Саша со стоном повалилась на мостовую, я едва успел подхватить на руки ее падающее тело. Прямо перед моими глазами, под ключицей, багровела страшная рана, по блузке стремительно расплывалось кровавое пятно.
— Нет, Саша, нет!!!
В голове распахнулась гулкая пустота. Мир вокруг растворился в хмари. Осталось лишь стремительно сереющее лицо любимой.
— Пусти! — седоусый полицейский буквально вырвал Сашу из моих рук.