Павел Дмитриев – Скрепы нового мира (Анизотропное шоссе, III) (страница 47)
— Да, пожалуй, — полез в бумажник я. Поднял руку, подзывая кельнера: — Уважаемый, рассчитайте!
Словно в ответ, где-то совсем рядом захлопали выстрелы.
— Scheisse! — скрипнул зубами я.
— Думаешь нашли?
— Надеюсь, нет!
Еще вчера невзорвавшаяся мина казалась мне вполне достаточным поводом для перевода стрелок истории на новый путь. Минимально допустимое воздействие, или МНВ, точно по «Концу вечности» герра Азимова. Депутаты целы, газетчики в профите, зипо, шупо[229] и рейхсвер при работе. Какая обывателям разница, заложили нацисты мину под тельмановский стол, или все же взорвали ее, по ошибке попав в нерабочее время? Теперь же, после риска, страха и хлопот, мне хотелось выжать из ситуации как можно больше; фотографии разнесенной на куски депутатской мебели выглядят куда убедительнее строчек из полицейских протоколов.
— Так мы идем? — поторопила меня Саша.
— Кельнер… ведь специально тянет с расчетом! Ааа! — я бросил на стол бумажку в двадцать марок. — Да пусть подавится, прощелыга!
До выхода мы добраться не успели. Дверь распахнулась от удара: в зал не вошел, а скорее кубарем вкатился совсем юный парень шортах в разорванной, густо залитой кровью коричневой рубашке. С трудом поднявшись на колено, от прохрипел:
— В Рейхстаге взрыв! Тельман убит!
Увидели и услышали вестника немногие, однако его крик, повторенный сотнями голосов, пролетел через огромные залы за мгновение. Если бы не жужжание вездесущих мух, мне бы показалось, что я оглох — такая небывалой тишины в Хофбройхаусе не было со времен сотворения мира.
— Tot!!! — вдруг крикнул кто-то. — Сдох!
— Tot! — стукнула по столу чья-то кружка, — Tot! Tot! — подхватили ритм соседи, волной, все убыстряя и убыстряя темп в едином порыве. — Tot! Tot! Tot!
— Das ist eine Provokation… — недоуменно продолжил свою прерванную речь оратор.
Зал заглушил его слова победным ревом:
— Tot! Tot! Tot!
Оратор отшатнулся в глубину сцены, стушевался, разом потеряв в силе и росте, как видно, пытаясь привести новейшую картину мира в соответствие с партийной доктриной. Я уж думал, уйдет, но он справился. Выскочил обратно на край и завопил, перекрывая стук кружек:
— Kameraden! Kameraden! Zu den Waffen, Kameraden!
— Hurra!!! — заорала в ответ сотня натренированных пивом глоток.
— Ой, что сейчас будет! — изобразила фейспалм Саша.
— Уходим?
— Нет уж, давай досмотрим!
Зрелище того стоило. После призыва к оружию оратор отбросил сложные фразы. Под мерную дробь «tot! tot! tot!» он принялся один за другим выкрикивать нескольких простейших лозунгов с рефреном «muss sterben» — должны умереть — евреи, коммунисты, либералы. Все более и более истеричным голосом и, к моему немалому удивлению, это сработало! Публика, те самые сотни самых разных людей, которые пришли в Хофбройхаус за вкусным обедом с кружкой доброго немецкого пива, заединились в безумную толпу.
Кульминация не заставила себя ждать. Оратор выкинул вперед ладонь, выдержал короткую паузу, и отдал приказ:
— VorwДrts!!!
Спущенная с цепи свирепая свора кинулась к выходу, я едва успел оттянуть Сашу в сторону от дверей. В глазах бегущих мимо нас мужчин и женщин не осталось ничего человеческого. Догнать! Убить! Растерзать! Любого, кто окажется на дороге. Несколько минут — и только заставленные тарелками столы напоминали о сидевших тут людях.
Оратор же… аккуратно спустился по приставленной к трибуне лесенке и уселся за ближайший стол. Подтянул к себе чью-то полную кружку, с видимым удовольствием отпил крупный глоток. Воровато огляделся, вооружился вилкой и подцепил ей из чье-то тарелки сочащееся жиром кольцо колбасы.
— Schweinehund! — не удержалась Саша.
— Чудовище, — согласился я. — Да и с Тельманом как-то неудобно получилось.
— Все что ни делается, делается к лучшему, — кровожадно улыбнулась жена.
— Как, ну как?!
— Провидение…
— Я прогонял взрыватели из этой серии десяток раз!
— Похоже, у нас есть проблема побольше, — вдруг прервала мое самобичевание Саша. — Ты только послушай, что в городе творится!
Будто специально, подтверждая ее слова, улица отозвалась завыванием полицейской сирены.
Не препираясь более, мы рванулись вон из Хофбройхауса. Двери открылись как портал в соседнее измерение. Мюнхен, всего пару часов назад домашний, тихий и спокойный, теперь напоминал застигнутый наводнением муравейник. Напротив, у дверей булочной, истерили домохозяйки, кричали, что не уйдут, «пока осталась хоть одна булка». Лавочник не спорил, угрюмо и торопливо запирал ставни витрин. За углом, наискосок около грузовичка, нервно толкались мужчины в форме СА. А совсем близко, прямо рядом с нашим мерседесом, хищно водил из стороны в сторону жалами пулеметов двухбашенный полицейский броневик.
— Это что, все из-за Тельмана?! — ужаснулась Саша.
— Драка началась после слов «семантика этюдности в прозе Пушкина неоднозначна», — мрачно повторил я старую институтскую шутку.
Забрать машину полицейские не помешали. А вот выбраться из города оказалось не самой простой задачей: время словесных баталий прошло. Улицы быстро покрывались постами, вооруженными патрулями и всяким старым хламом, предвестником баррикад. Как и с кем kameraden собираются сражаться — представлялось полнейшей загадкой. Едва ли не каждый квартал выставлял свою версию красного флага, с серпом и молотом, со свастикой с белом круге, буквами SPD, черным сжатым кулаком, орлом или уж совсем дикими кракозябрами. На пути сквозь этот парад суверенитетов я крутил баранку, газовал, сигналил, продирался по тротуарам и задворкам, каждую секунду слыша в ответ все более и более страшные угрозы.
И если бы только угрозы!
Отметки от дубинок и железных прутьев испятнали капот и борта машины. Булыжниками вдребезги разнесены фары и лобовое стекло. На некстати подвернувшейся газетной тумбе осталось висеть вырванное с мясом левое крыло. В довершение всего, удирая задним ходом от агрессивной толпы, я всмятку разворотил багажник. Сверкающий краской и хромом шедевр автопрома превратился в хлюпающую кусками железа развалину, зато мы с Сашей отделались легким испугом. Успели проскочить по той самой зыбкой грани, на которой путчисты уже способны громить лавки и жечь автомобили, но не готовы убивать лавочников, автовладельцев и всех прочих недругов отечества.
К загородному шоссе мы выбрались в совершенно непонятном месте, проскочив через коровий выпас, длинные ряды луковых грядок и проломив, как минимум, полдюжины оград.
— Куда мы сейчас? — задал я Саше вопрос.
— Домой в шале пани Залевски, или в Берлин?
— Налево или направо! — расстроенно хмыкнул я. — Карты нет, шале черт знает где, а до Берлина нам без ремонта вообще не добраться. И вообще, впору не в Берлин ехать, а в Австрию или Францию валить.
— Леш, а почему мы не остались в Мюнхене?!
Она издевается, или… я со всей дури врезал ладонями по баранке:
— Б…ть!
Как же так просто! В самом деле, какой черт понес нас через бунтующий город? Что нам стоило заявиться в ближайший отель, снять номер и залечь там на день, неделю или месяц, в общем, до того замечательного момента, когда нацисты и коммунисты окончательно определятся, кто из них самый главный в Германском рейхе?
Ни слова более не говоря, я повернул налево и погнал мерседес по шоссе. Германия не Россия, между городами всего лишь десятки километров, а никак не сотни. Так что уже через полчаса мы въехали в Starnberg, тихий, патриархальный, очень уютный городок на берегу большого озера. Нашелся и отель, со странным для глубинки названием London, зато приличный, прямо около центральной городской площади. Тут было все — ванна с горячей водой, махровые халаты, широкая мягкая кровать, вино, фрукты и пирожные. Не было только радио и свежих газет. К лучшему — как резонно заметила Александра: вместо попыток понять, что же случилось в Рейхстаге на самом деле, мы завалились спать.
Разбудили нас выстрелы. Редкие, размеренные, в гостинице, сложенной из камня веке этак в шестнадцатом, они казались совсем неопасными. Я позвонил на ресепшен, заказал в номер завтрак и свежие газеты, заодно поинтересовался, кто, собственно, додумался стрелять таким чудесным утром?
— Революционеры заняли ратушу, — ответил портье. — Теперь никого внутрь не пускают… даже полицейских прогнали!
— Куда катится этот мир, — вежливо посочувствовал я.
Разборки местечковых боевиков меня интересовали чуть менее, чем погода в Чили. Другое дело завтрак. Его мы с Сашей ждали с нетерпением, и он того определенно стоил: настоящий английский, в полном соответствии с названием отеля.
Саша первым же делом выхватила с фарфорового блюда веганский сэндвич, впилась в него зубами, смакуя вкус и структуру охлажденного огурца, окруженного мягким хлебом без корочки. Я предпочел вариант с рыбным паштетом, откусил, прожевал с глубокомысленным видом, и только после, выдержав нешуточную борьбу с самим собой, потянулся к чудом залетевшей в местное захолустье «The Times». Супруга вытянула из пачки консервативную «Deutsche Allgemeine Zeitung».
К тому времени, когда мы пробралась через салат с зелёной фасолью, яйца Бенедикт, кофе и круассаны, ситуация более-менее прояснилась.
— Предусмотрел все, предусмотрел все, — поддразнила меня Саша. — А рабочие кулачища Тельмана предусмотрел?! Вот, читай, — она отчеркнула ногтем строчку в газете, — некий господин из гостевой ложи заметил, только главный коммунист в сердцах врезал кулаком по своему столу, так сразу последовал взрыв.