Павел Бебнев – Вальё (страница 14)

Капитан внимательно ее слушал, но в какой-то момент сбился и просто наслаждался ее историей, изредка слыша лишь отдельные слова. Здесь, в этой квартире, он приходил в себя. Все проблемы пропадали, это было место без времени, укрытое и защищенное убежище, в котором царили мир и спокойствие. Мадам Офелин говорила свободно и легко, ничего не скрывая и не тая, выражая и все свои мысли, и все эмоции. Хоть Балм и был с ней знаком всего несколько минут, но этот ее свободный тон, эта простота и добродушие в ее приятно звенящем голосе его покорили. Он понял, что одна из причин крылась именно в доброте и открытости мадам Офелин, но другие понять не мог. Все остальное было на уровне ощущений.

– То есть, Трейси покинула квартиру? А вы не заметили, в какой она была одежде? – спросил Балм.

– О, одета она была в какое-то платье, вроде бы темно-зеленое, а сверху накинула куртку. Легкая такая курточка, бежевая и короткая. В такой и простудиться недолго, она ведь совсем ничего не закрывает, но молодежь… ей бы только нарядиться.

Капитан слегка кивнул.

– А наша Трейси такая красавица. Каждый раз на нее любуюсь, и волосы такие густые, красивые, и фигура у нее замечательная, любая одежда сидит прекрасно. В ее то годы и я так наряжалась, и меня когда-то считали красавицей, а теперь… ничего уж и не осталось, – с легкой грустью в голосе закончила мадам Офелин.

Точнее сказать, капитан думал, что она закончила, и уже было хотел спросить ее о Трейси, но старушка улыбнулась и вновь начала болтать.

– Она с тобой в полиции работает? Ну и как, все у нее получается? Может, тебе пирожков принести? А то голодный, небось. Я их много напекла.

Балм не успевал за ее мыслями, только он отвечал на один вопрос, как появлялось еще несколько, а мадам Офелин уже перескакивала на другую тему.

– Я, наверное, пойду, нужно найти Трейси. А то и так уже засиделся, не буду мешать, – сказал Балм.

– Ну что ты, совсем не мешаешь, может тебе пирожков на дорожку? С малинкой.

Капитан слегка колебался, от пирогов бы он не отказался, но сидеть здесь, пока Трейси неизвестно где, было бы не слишком красиво по отношению к ней. Но и пироги брать с собой у такой добродушной хозяйки ему не хотелось, он бы с удовольствием посидел еще, но при других обстоятельствах.

Балм уже собирался уходить, но вдруг раздался звонок на мобильный. Капитан быстро его достал и взглянул на экран: звонил Купер. В голове его мелькнула надежда, что он сможет остаться у мадам Офелин на пироги.

– Слушаю, – сказал Балм.

– Лесли, в общем, записи будут чуть позже, обещали прислать их через час. Трейси нашлась, она пришла в отделение, чувствует себя нормально.

– Она не ранена?

– Нет, в полном порядке, сказала, что в квартире произошло что-то странное, она испугалась и убежала.

– А что именно?

– Не говорит, сказала, ей нужно прийти в себя. Сидит, пьет кофе. Ты заканчивай свои дела и приходи к нам. Как раз и записи будут.

– Понял.

– А, еще кое-что. Погоди секунду, – Купер отвернулся от телефона и с кем-то разговаривал.

– Да, сейчас сама ему скажешь, – раздался голос Купера, видимо, он передавал телефон Трейси.

– Купер? – спросил Балм.

– Капитан, это Трейси, хотела вас кое о чем попросить. Возьмите мой телефон и куртку. И заприте квартиру. Запасные ключи лежат на верхней полке, рядом с гардеробом.

– Хорошо.

– Вы ведь еще там?

– Да, я расспрашивал о случившемся мадам Офелин. Прекрасная у тебя соседка.

– О да, она замечательная, но вы поаккуратнее, за час вряд ли получится от нее уйти, – весело сказала Трейси.

Но капитан почувствовал в ее голосе нотки тревоги – она еще не отошла от случившегося. Вот только что случилось? И захочет ли она об этом говорить. Было ли что-то общее между тем разговором в его квартире и этим происшествием? Это лишь предстояло выяснить.

– Ладно, постараюсь прийти вовремя. Если меня отпустят, разумеется, – рассмеялся Балм.

В это время мадам Офелин уже успела сбегать на кухню и поставить чайник, мало того, она уже расстелила в комнате скатерть и поставила на него несколько тарелочек с закусками. Капитан хмыкнул, не переставая удивляться этой женщине. Она казалась ему самим воплощением гостеприимства. Не успел он об этом подумать, как мадам Офелин снова вошла в комнату. На этот раз она несла пироги. Запах был чудесный, капитан словно прилип к стулу. Если бы сейчас начался пожар, то он не сдвинулся бы с места и на сантиметр. Этот матерый волк был беспомощным, оказавшись в заботливых руках мадам Офелин.

Целый час они болтали. Конечно, большую часть времени капитан молчал, слушая истории хозяйки и поедая пирожок за пирожком, но слушать ее было сплошное удовольствие. Тревога Балма полностью рассеялась, в этой квартире он мог быть беззаботным маленьким мальчиком, который приехал гостить к бабушке, и это положение дел полностью его устраивало. Мадам Офелин рассказала о своей жизни – как она потеряла сначала сына, потом мужа и внука, на глаза ее наворачивались слезы, но она быстро их утирала и переводила разговор на жизнь Балма. Он испытывал огромное уважение к этой женщине: вынести столько страданий, пережить столько потерь, и после этого оставаться такой добродушной и внимательной к другим.

Она обладала удивительной силой, решимостью, которая била через край. Наедине с собой она наверняка страдала, печалилась, но, встречая гостей, переключалась на них и дарила им позитив, заряжала их своей энергией, отдавала каждому частичку своей прекрасной души. Потопы и бури, что встретились на ее пути, не смогли ее покорить, огонь в ней продолжал гореть, никакие стихийные бедствия не были в праве его погасить.

Она рассказала и о Трейси, о том, как они познакомились несколько лет назад, когда девушка заселилась в квартиру, о том, какая она хорошенькая и внимательная, о том, как хорошо она относится к старой мадам Офелин.

– Как-то раз мы вместе с Трейси встретили новый год. В тот раз я должна была отмечать праздник в кругу семьи, с внуком, но у него не получилось. Какие-то дела. Но я понимаю, жизнь молодая, много чего случается.

Она печально улыбнулась и предложила капитану еще пирогов. Балм отказался в третий раз, дело было в том, что он уже давно объелся. В начале он не отказывался от угощений, которые постоянно предлагала ему мадам Офелин, но потом его желудок запротестовал. «Первый раз за последний год я так сытно поел», – думал он.

– В тот раз ко мне зашла Трейси, и я сказала ей, что буду отмечать одна. Она опечалилась, но убежала по делам. Через час она вернулась в платье, неся в руках огромный торт и шампанское. Оказалось, она уходила переодеться и накупить всякого в магазине. Мы отмечали с ней вдвоем, болтали о жизни, а я показывала ей свои фотографии.

Балм взглянул на часы и начал поспешно готовиться к отступлению. Он пытался вести себя мягко, чтобы не расстроить добрую мадам Офелин. В итоге она приглашала капитана заходить к ней, когда ему вздумается, Балм с удовольствием согласился, а еще пообещал починить часы с кукушкой.

Капитан поблагодарил гостеприимную хозяйку и в очередной раз восхитился ее пирогами, – про себя Балм отметил, что таких вкусных он никогда не пробовал, – и вышел из ее квартиры с небольшим, но плотно набитым пирогами пакетом. Дверь затворилась, а Балм взглянул на номер квартиры и с благоговением улыбнулся.

Через пятнадцать минут он уже был в участке. Поезд они пропустили, но решили отправиться в Париж на вечернем, времени до него еще было предостаточно. Как только капитан увидел Трейси, он сразу понял, что сбылись худшие его предположения: на лице девушки, в каждой его черточке, застыла тревога.

13 февраля. Саймон.

Вчера я не смог писать, состояние было отвратительное. Весь день я провалялся в кровати, не в силах с нее подняться. В голове моей постоянно слышались чьи-то голоса, я затыкал уши, пытался читать, но ничего не помогало. Нет смысла говорить о том, что спать мне не хотелось – предыдущая ночь отбила любое желание. Теперь я боюсь сна, ночью я пробовал уснуть часа четыре, постоянно ворочался, оглядывался по сторонам, прислушивался. Я несколько десятков раз проверил все двери и окна, обшарил каждый кусочек своей квартиры, чтобы убедить себя в том, что я в безопасности. Раньше я не был таким тревожным, но теперь страх живет внутри меня, а тревога туманит разум.

Последняя ночь выдалась сравнительно легкой – первый раз за последние дни мне не снились кошмары. Снился всего лишь один сон, он был мрачный, слегка жутковатый, но не страшный.

На протяжении всей ночи я видел какой-то знак – чаша, а над ней четырехконечная звезда. Не знаю, что это такое, но я прекрасно его запомнил. Упоминаний об этом символе мне найти не удалось, и это меня пугает. Мне хочется нарисовать его, начертить где-нибудь, но я сдерживаюсь, тогда желание растет все сильнее. Я чувствую, что должен это сделать, но не знаю, почему. Это какое-то внутреннее ощущение. Бывает такое, что мы чувствуем потребность в каком-то действии, желание быть где-то в определенном месте, это что-то вроде предназначения. И здесь также.

Я не говорил об этом, но несколько дней назад я виделся с Винсентом, купил у него еще таблеток. Они нужны мне. То я испытываю к ним глубокое отвращение, то чувствую, что они – ключ, спасение. Но к чему? Я бы хотел поговорить с кем-нибудь, все рассказать, попросить о помощи, но нельзя. Это очень опасно, для всех. Я делаю это будто бы в заботе о людях, чувствую себя героем, который спасает других своими страданиями. Винсент спрашивал, не говорил ли я кому о таблетках, я сказал, что нет, и он потрепал меня по плечу. Я заплатил ему, он просил очень много, но я отдал деньги не думая. Теперь мне хватит до…