Павел Барчук – СМЕРШ – 1943. Книга 4 (страница 27)

Обычный подвал оказался не таким уж обычным. Просторное помещение со сводчатым кирпичным потолком, несколько колон, буржуйка. Электричества само собой не было. По углам чадили керосиновые лампы. Еще две стояли на большом, дубовом столе.

Вдоль стен на деревянных топчанах, обычных и двухярусных, сидели и лежали люди. Человек восемь. Все крепкие, тертые, с характерными рожами. Именно рожами. Лицами назвать эти бандитские морды язык не повернется.

Как только мы с Карасем вошли, несколько товарищей тут же оживились. Один потянулся к сапогу. Похоже, там припрятана финка или заточка. Двое сунули руки в карманы. У этих что-то посерьезнее.

— Ша! — скомандовал тот, что со шрамом, — Гости к Седому.

Головы всех присутствующих тут же повернулись к столу. Там сидел мужик, лет пятидесяти. Крепкий, даже какой-то квадратный. С короткой, бычьей шеей. Абсолютно седая шевелюра была зачесана назад, волосок к волоску. Одежда не по времени добротная: чистая белая рубашка без ворота, суконная жилетка. На столе перед Седым лежали карманные часы на серебряной цепочке. Не знаю, зачем. Может, за временем следит, а может — просто понтуется.

Мужик несомненно отличался от остальных. Дело даже не в шмотках, не в часах. У него было специфическое выражение лица… Мертвое, что ли. Он моргал и то через раз. Выцветшие водянистые глаза смотрели на нас с Мишкой без какой-либо эмоции. Ни тебе интереса, ни любопытства. Хотя это было бы вполне уместно. Видимо, он и есть местный «смотрящий».

Карась остановился в трех шагах от стола. Руки держал на виду. Как дань уважения хозяину «малины». Я встал за спиной старлея, чуть правее.

— Мир этому дому, — негромко произнес Мишка, — Приветствую почтенное общество.

Седой за столом не шелохнулся. Казалось, он даже не дышит, только водянистые глаза пристально изучали Карася.

И тут слева, где стоял двухярусный топчан, послышался шорох, потом характерный глухой звук стукнувших о пол сапог. Кто-то спрыгнул вниз. Я обернулся.

Типичный уркаган, один из тех, кто привык суетиться на подхвате, но уже с замашками авторитета. Худой, жилистый, с острым, хищным лицом. Один-в один похож на хорька. У него даже кончик носа постоянно двигался сам по себе, будто принюхивался. Одет в рваную, засаленную тельняшку, сверху — потертый пиджак. На голове — выцветшая кепка-восьмиклинка, лихо сдвинутая на затылок.

Этот колоритный тип двинулся к Карасю. Шел характерной блатной походочкой, на полусогнутых. Вихлялся весь, как на шарнирах. Шушера, сидевшая на топчанах, притихла. Чего-то ждали. Седой тоже продолжал пялиться на старлея и ничего не говорил.

Хорёк остановился в двух шагах от Карася. Небрежно оперся плечом о кирпичную колонну. Вытащил из кармана наборные четки, и принялся с тихим треском перекидывать их между пальцами. А потом, с кривой, издевательской ухмылкой на лице, выдал:

— Так ты, значит, Артист? Ростовский? — голос у придурка был скрипучий, с нарочитой блатной хрипотцой. Он сделал паузу, громко щелкнув четками. — Люди баяли, сгинул Артист. Еще в сорок первом. А тут, гляди-ка, нарисовался, хрен сотрешь… Слышь, гастролер… Не фраер ли ты дешевый? Общество сумневается.

Хорёк отлепился от колонны, качнулся ближе к Мишке, обдав нас кислым запахом вчерашних щей.

— И ладно бы сам пришел, — он перевел наглый взгляд на меня, ухмылка стала еще шире. Помимо неприятного запаха нас теперь «радовали» своим видом желтые, слишком большие для такого маленького лица, зубы,— Так ты фраера с собой притащил. Или шестерка твоя, чемоданы носить? Ты, Артист, масть попутал? На правильную малину всякий сброд не ходит.

Урка сделал шаг ко мне. Встал прямо лицо к лицу. Специально. Четки в его руке замерли. Он дерзко вздернул подбородок и ухмыльнулся, уверенный в своей безнаказанности. Ждал, что я стушуюсь, отведу взгляд или начну блеять пояснения. Чего уж скрывать, чисто внешне Соколов не вызывает ни ужаса, ни страха. Только искреннее желание накормить.

Честно говоря, я даже обрадовался такому повороту. К криминальной шушере, которая считает себя хозяевами жизни, у меня одно отношение — абсолютная непереносимость. Просто так сломать нос этой обезьяне не могу. Невежливо. Нас как бы в гости пригласили. Но обезьяна сама нарывается. И тут вариант один. Раз я пришел с легендарным Артистом, значит, должен соответствовать. Кореш известного марвихера разговаривать не будет, он сразу ответит действием. Даже если сам не из блатных.

Я коротко, без замаха, на выдохе, всадил Хорьку кулаком под дых. В солнечное сплетение. Со стороны выглядело так, будто и не дернулся даже. Рука сама нашла цель. Может, тело у товарища Соколова не сильно тренированное, но опыт…Опыт в башке багажом лежит и его, как известно, не пропьешь.

Хрясь!

Ухмылка мгновенно слетела с лица урки. Глаза вылезли из орбит. Воздух с сиплым свистом вырвался из его легких. Четки со стуком упали на пол. Хорёк глухо охнул, согнулся пополам и осел на пол, схватившись руками за живот.

Я кожей почувствовал, как на меня пялятся все эти уроды, сидящие на нарах. Послышался скрип кожи и тихий металлический лязг. Шаловливые ручонки блатных снова потянулись к оружию, у кого какое есть. Но при этом резких движений никто не делал. Хотя какой-то залетный фраер только что отоварил их кореша.

Дело было в Седом. А вернее в отсутствии реакции с его стороны. Естественно, Хорек полез на рожон не сам. Ему так приказали. Без распоряжения авторитета он бы и рта не открыл. Мол, придут сейчас гости, прощупай их. То ли Артист, то ли не Артист, черт его знает. Второй этап проверки.

Карась посмотрел на корячившегося у наших ног Хорька, поднял взгляд на «смотрящего».

— Седой, — тихо произнес Мишка. Он вообще с момента, как стал собой прошлым, ни разу не повысил голос, — Ты своих шавок на привязи держи. Или учи базар фильтровать. Еще один такой закидон… Еще один твой шнырь решит честному бродяге за масть предъявлять… и они начнут дохнуть. По одному. Очень быстро. Не люблю мокруху, но еще больше не люблю, когда шестерки лезут поперед серьезных людей.

Пару секунд «смотрящий» пялился на Карася, а потом его лицо начало меняться. Словно по каменному изваянию пошли трещины. На физиономии вора расплылась ухмылка. Именно расплылась. Сначала дрогнули уголки губ, потом как-то нелепо сморщился нос, заострились скулы. Но взгляд оставался таким же мертвым.

— И тебе не хворать, — выдал Седой.

Ответ, мягко говоря, был неожиданный. Вор просто одной фразой перечеркнул последние несколько минут. Будто Мишка только вошел и только поздоровался. Так понимаю, это означало признание авторитета Артиста и готовность говорить.

Седой вытащил папиросы, прикурил от лампы.

— С чем пожаловал? — Спросил он, выпуская струю дыма, — Ты — марвихер известный. Мы со всем почетом приветить готовы. Вот только наши края не богатые нынче. Ловить тут такому мастеру нечего.

— А я не на гастроли приехал. Дело у меня.

— Излагай.

Карась сделал шаг вперед. Оперся костяшками пальцев о край стола.

— Дом сорок два, улица Суворова, желтый кирпич. В нем секретер дубовый стоит.

Седой даже глазом не моргнул. Со стороны можно было подумать, что в этом адресе для него нет ничего необычного или хотя бы знакомого. Но затянулся он чуть глубже. Мозг услышал набор букв, который считает либо интересным, либо опасным, послал сигнал телу. Оно и выдало правду. Седой что-то знает о доме, это факт.

— Есть такой адресок, — произнес смотрящий. — И что с того?

— В секретере замок. Врезной, английский. Кто-то из твоих людей его аккуратно отработал. Чисто, «перышком». Мне нужно знать, кто это сделал. И что он оттуда забрал.

Седой усмехнулся.

— А с какого перепугу, Артист, тебя чужие секретеры интересуют? Это наша земля. Что на ней лежит — тоже наше.

— В этом секретере было то, что принадлежит мне. Должок, — Мишка выпрямился, но от стола пока не отходил. — Человек задолжал крупно. Потом сбежал. А я его нашел. Поговорили культурно. Он побожился, что в секретере оставил стоящую вещь. Так что, не обессудь, Седой, за своим пришел.

Вор постучал пальцами по столу. Посмотрел на меня.

— А это кто с тобой?

— Кореш мой. Саня. Приблудился по дороге, — невозмутимо ответил Карась. — Базар не о нем. Что по дому скажешь?

Смотрящий долго молчал. Оценивал, взвешивал все «за» и «против». Воровской закон не велит ему отчитываться перед залетным гастролером, но статус Артиста не позволяет просто послать гостя к черту.

— Странный это дом, Артист, — медленно начал Седой, стряхивая пепел на пол. — Мутный. Потому мои люди в него и сунулись.

— Чем мутный? Обычная развалюха, — пожал плечами Мишка.

— Это с виду. Люди за районом присматривают. Времена суматошные. А мелкая шпана — так те вообще знают, что в каждой подворотне творится. Дом пустой стоял с прошлого года, как немцы поперли. А в марте туда вдруг жилец заселился.

— Мало ли кому жить негде. Беженцы, — предположил Карась.

Я вообще стоял и помалкивал. Не лез в разговор. Рылом, так сказать, не вышел. Но слушал очень внимательно.

— В том-то и дело, что не беженец, — Седой прищурился. — Местный фраер. Снабженец с мыловаренного завода. Гущин Леонид Сергеевич. Квартира у него своя имеется, паек усиленный, жена. А он вдруг всё бросает и тащится в эту халупу на окраине. Сидит там сычом. Свет не жжет, на работу не ходит. Люди мои приметили, думали — крысит казенное добро да прячет в этом доме.