Павел Барчук – СМЕРШ – 1943. Книга 4 (страница 26)

Карась выпустил тонкую струю дыма. Глаза его весело блеснули.

— Охрана опешила. Стушевалась перед начальством. Сами дверь открыли. Захожу в купе. Этот хряк сидит в халате, коньяк глушит. Я ему сую под нос ксиву. Мне ее Лева Художник еще в тридцать седьмом справил. Был такой мастер. Бумажки рисовал — плакать от красоты хотелось! До революции в Азовско-Донской банк почти год фальшивые «катеринки» носил. Не поймали. Депешу, само собой, тоже он обеспечил. А в депеше черным по белому сказано, немедленно возвращаться в Москву.

— И что дальше? — с интересом спросил я.

— Пока фраер с перепугу по вагону метался, да в порядок себя приводил, красиво все сработал. Шмель толстый — лопатник, по-вашему — из висящего на крючке клифта вынул. Портсигар золотой со стола смахнул. И наградной шпалер из кобуры дернул. Прямо у него из-под носа. Три минуты на всё про всё. Потом развернулся и ушел.

— А охрана?

— Что охрана? — Мишка пожал плечами. — Я им на выходе еще и разнос устроил. За то, что службу несут халатно, пускают кого попало. Они мне честь отдали. Пропажу заметили только через час, когда поезд уже в дороге был. Пузатый с перепугу понесся обратно. А я в это время в кабаке на Садовой коньяк допивал. Выигранный.

— Про часы секретаря обкома лучше не спрашивать? — усмехнулся я.

— Почему? — Мишка искренне удивился, — Спросить можешь. За спрос денег не берут.

Он помолчал пару секунд, а потом невозмутимо добавил.

— Только я тебя Соколов к чертовой бабушке пошлю. Нет желания вспоминать прошлое.

— Слушай, а сколько тебе лет-то было? — мой взгляд оценивающе скользнул по физиономии Карасева, — Ты сейчас больше чем на двадцать пять не выглядишь.

— Было…— старлей щелчком отправил окурок в сторону железнодорожных путей, — Тогда было двадцать. Наверное. Точной даты своего рождения не знаю. Когда в детский дом попал, там примерно посчитали и в документы поставили. Сейчас вроде как двадцать четыре.

— Ну, по крайней мере теперь понятно, почему тебя на фронт брать не хотели. За такой послужной список даже Колыма — одолжение.

— Колыма, говоришь? — Мишка сплюнул. — А кто туда собирался, лейтенант? Ладно. Хватит трепаться, идем.

Карась резко сорвался с места и двинулся в сторону разрушенного вокзала. Я пошел вслед за ним. Так понимаю, мы сейчас найдем самое злачное заведение в округе и будем ждать. Поэтому Карась пацану не назвал, где состоится встреча. Это выглядело бы подозрительно для местных жуликов и воров. Каким бы крутым не был Артист, но он в этом городе пришлый. Не ему правила диктовать. Если Мишка и правда тот, за кого себя выдает, он должен сам понять, в каком месте лучше дожидаться ответа.

Мы миновали разбитый пакгауз. Стены в оспинах от пуль. Крыши нет, одни почерневшие стропила. Чуть дальше, в приземистом одноэтажном бараке бывшей весовой, обнаружилась жизнь.

Над входом болталась кривая фанерка с надписью «Чайная». Из приоткрытой двери несло кислой капустой, дешевым табаком и сивухой.

— Нам сюда, — кивнул Мишка.

Внутри было сумрачно и накурено. Вдоль стен стояли грубо сколоченные столы. За ними сидел весьма пестрый контингент. Хмурые мужики в ватниках, парочка бывших военных в старых гимнастерках. У одного не было руки, у второго — лицо все в шрамах. В дальнем углу отирались несколько откровенно уголовных морд с бегающими глазами.

Мы подошли к стойке, если это можно так назвать. За ней, на раздаче, стояла дородная баба в засаленном фартуке. Лицо красное, взгляд оценивающий, как у ростовщика.

— Чего желаем? — басом спросила она.

— Чайку бы нам, хозяюшка, — Карась облокотился на стойку, включив все свое обаяние. — И картошечки горячей. Только чаю нормального, густого. А не веник пареный, что вы фраерам наливаете, — добавил Мишка с усмешкой.

Он залез в карман пиджака и небрежно бросил на стойку две хрустящие купюры по три червонца с профилем Ильича. Назаров перед отъездом отсыпал нам изрядную долю казенных оперативных денег. Сказал, вдруг пригодиться. Как в воду глядел.

Баба мгновенно сгребла деньги широкой ладонью. Взгляд её немного потеплел.

— В дальний угол садитесь. Сейчас соберут.

Мы прошли в самый конец барака, заняли липкий столик. Спиной к стене, вход как на ладони. Классическая тактическая позиция. Минут через пять подскочил чумазый пацаненок. Молча сгрузил перед нами две алюминиевые миски с горячей картошкой в мундире, кусок черного хлеба и пузатый чайник со сколотым носиком. Чай и правда оказался крепким, настоящим. В эти годы — редкость невероятная.

Я отхлебнул кипятка, закинул в рот кусок горячей картошки и вполголоса спросил:

— Слушай, Миш… Раз уж у нас день откровений. А как местные правильные урки отнесутся к тому, что ростовский Артист теперь погоны носит? Да еще смершевские. По вашим понятиям — это же страшное преступление. Смертный грех. Ссучился, получается?

Карась перестал чистить картофелину. Поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд.

— Им про погоны знать не положено, Соколов. Для них я — честный бродяга. И точка. Думаешь, просто так, от нечего делать начал Саней тебя звать? То, что мы рядом сидим — уже западло. Нельзя честному блатному возле легавого ошиваться.

— А если кто-то особо любопытный докопается? Риск-то все равно есть.

— Тогда этот особо любопытный сдохнет быстрее, чем успеет рот открыть, — ледяным тоном отрезал старлей. — Моя жизнь мне дороже воровских понятий. Я свой выбор сделал, Соколов. Обратно хода нет. Ешь давай. И помалкивай.

Ждать пришлось недолго. Минут пятнадцать, не больше. Я даже вторую картофелину дожевать не успел, как дверь чайной со скрипом отворилась.

Внутрь шагнули двое. Сразу видно — не рыночная шелупонь, а серьезные люди. Обоим далеко за сорок. Лица битые, взгляды цепкие, тяжелые. Одеты в добротные кожаные куртки, кепки надвинуты на глаза. Окинули взглядом затихший зал и безошибочно направились к нашему столику.

Скорость, с которой отреагировали блатные, удивила, если честно. Думал, часа два просидим. Если местные авторитеты так быстро дали ответ, значит, имя Мишки и правда весит в криминальном мире очень много. Уважают.

Двое подошли вплотную. Тот, что постарше, со шрамом через левую бровь, бесцеремонно оперся руками о наш стол. Наклонился к Карасю. От него неприятно несло какой-то сивухой.

— Это ты, что ли, Артист? — поинтересовался он, внаглую рассматривая Мишку. — Что-то больно молод для ростовского туза. Да и шептали люди, будто сгинул Артист в сорок первом. А тут, гляди-ка, нарисовался. Может, ты легавый засланный? Или фраер дешевый, который благородным именем прикрывается?

Его напарник угрожающе сунул руку в карман куртки. Там явно угадывались очертания ствола. Я напрягся, готовый в любую секунду рвануть ТТ из-за пояса.

Карась даже не дернулся. Продолжал медленно снимать кожуру с картофелины. На парочку блатных он не смотрел.

— А ты пасть не разевай на честного бродягу, — тихо произнес Мишка. — И базар фильтруй. Я сказал, мне старшие нужны. Ты кто такой? Шестёрка на посылках? Так иди, передай хозяевам — Артист ждет. А с тобой мне тереть не о чем. Еще раз на слабо взять попробуешь — язык отрежу.

У мужика со шрамом дернулся глаз. На секунду мне показалось, что сейчас начнется стрельба.

Однако бандит вдруг отстранился, криво усмехнулся.

— Ладно. Не кипятись, Артист, — голос мужика потеплел на пару градусов, хоть и остался настороженным. — Работа у нас такая — залетных щупать. Время нынче мутное. Вставайте. Старшие ждут.

Карась невозмутимо отодвинул в сторону алюминиевую миску. Кивнул мне:

— Пошли, Саня. Нас приглашают.

Глава 14

Мы вышли из чайной на улицу. Двое блатных уверенно двинулись вперед. Шли, как партийные работники на демонстрацию. Целенаправленно. Ни разу не оглянулись. Были уверены, что мы пойдем следом.

Топать пришлось долго, минут пятнадцать. Но лишь потому, что наши проводники петляли по разбитым улицам частного сектора, как зайцы, путающие след. Приходилось постоянно пробираться через старые, заброшенные дворы и завалы битого кирпича. Так понимаю, нас кружили специально, чтобы не запомнили путь.

Хрен там. Я один черт фиксировал координаты, мысленно рисовал дорогу. Привычка. К тому же Сусанины из парочки блатных — такое себе. Они просто тупо несколько раз прошли по одному и тому же маршруту. Свернуть налево у обгоревшего остова грузовика, потом направо в узкий проулок между покосившимися заборами, срезать через пять дворов — вот и вся сложность.

Наконец наши провожатые остановились у полуразрушенного двухэтажного дома, мимо которого мы проходили как минимум трижды. До революции это явно был купеческий особняк. Первый этаж каменный, второй — деревянный, наполовину снесенный взрывом. Нижние окна заложены мешками с песком и кирпичом. Узкая щель оставлена только под самым потолком, как бойница.

Тот, что со шрамом, спустился по выщербленным ступеням к массивной металлической двери в подвал. Стукнул костяшками пальцев. Три коротких, один длинный, еще два коротких. Условный сигнал.

Лязгнул тяжелый засов. Дверь со скрипом отворилась внутрь. На пороге застыл мелкий парнишка, лет двадцати. Молча посмотрел на нас, потом на наших провожатых. Отошел в сторону.

— Заходите,— бросил шрамированный.

Мы с Мишкой без лишних разговоров спустились по широким деревянным ступеням. Я на всякий случай прислушался к звуку закрываемой двери. Щелчка замка не последовало. Значит, ждут кого-то еще.