Павел Барчук – СМЕРШ – 1943. Книга 4 (страница 21)

Котов тоже мотался по штабу. Ему надлежало закончить все дела, связанные с оформлением командировочных предписаний. Назаров механизм запустил, но все эти бумажные бюрократические процессы требовали контроля и прямого участия капитана. Кроме того, Андрею Петровичу пришлось знатно тряхнуть интендантов на предмет сухпайка. В Воронеже на котловое довольствие вставать нам нельзя — засветимся.

Чтобы получить законную миску горячего супа, нужно явиться к местному коменданту или начпроду, предъявить документы и вписать свои фамилии в раздаточные ведомости. Оставлять подобный бумажный след в городе, где нам надо искать секретную информацию, связанную с матерым диверсантом — чистой воды идиотизм. Кто даст гарантию, что у Пророка не осталось своих «ушей» при местном гарнизоне? Любой прикормленный писарь или тыловик может обратить внимание на троих пришлых офицеров и слить информацию кому не надо.

Да и перед своим начальством Назаров светить предстоящую командировку категорически не хотел. Генерал Белов хоть и дал добро на поиск остатков диверсионной сети, деталей нашего маршрута Сергей Ильич ему благоразумно не докладывал. Узнает московская комиссия, что мы тайком помчались в Воронеж проверять ребусы сумасшедшего — вопросов не оберемся, еще и палки в колеса вставят. А корешки из продовольственных ведомостей — штука подлая, они рано или поздно всплывают в штабных отчетах. В основном, по закону подлости — рано.

Поэтому в интересах следствия предусмотрен режим полной автономии: грызем сухари, ковыряем ножом холодную тушенку и не отсвечиваем.

Для нас с Карасем тоже нашлась работенка. Сначала мы чистили оружие, проверяли каждую деталь. Потом до глубокой ночи разгребали бумажные «хвосты». Бюрократию в контрразведке никто не отменял даже во время аврала, а уж на момент приезда московской комиссии — тем более. При свете чадящей керосинки мы спешно дописывали и подшивали рапорты по операции в церкви, составляли акты на изъятое у всех диверсантов оружие и скрупулезно, до мельчайших деталей, сверяли факты в разных отчетах.

Единственное, что не смогли подправить — инцидент у Гнилого колена и предварительный допрос Воронова. Там у нас зияла опасная дыра. Официальные протоколы в нужное время составить не успели, шизик совершенно по-гадски взял и сдох. Теперь приходилось переносить черновые записи набело, что напоминало хождению по минному полю.

Одно неправильно сформулированное предложение в официальном документе могло дать московским проверяющим повод прижать всю нашу группу к ногтю за фальсификацию или халатность. Поэтому мы с Мишкой сговорились пока придержать эти бумаги, оформив для секретариата лишь сухие, ничего не значащие рапорты о факте задержания.

После бумажной работы Карась занялся еще одним важным делом. Вспомнил, так сказать, воровскую молодость.

— Нам необходим особый рабочий инструмент, — категорично заявил он, — Такой, с помощью которого можно любую дверь открыть. А главное — сделать это тихо.

Отмычки на армейских складах, понятное дело, не выдают даже контрразведке. Но Мишку это не остановило. Старлей пошел на поклон к технарям. Раздобыл у связистов надфили — крошечные напильники для тонкой работы по металлу, нашел кусок упругой сталистой проволоки и за полчаса выточил себе пару изящных щупов. А заодно прихватил в автобате небольшую, но увесистую монтировку-фомку

В итоге, оказались мы в блиндаже только за полночь. По-быстрому перекусили и сразу же провалились в глухой, тяжелый сон. Естественно, когда старлей разбудил меня своим виртуозным матом, я мысленно проклял его до десятого колена. Надеялся подремать еще хотя бы полчасика. Вместо этого пришлось вставать, умываться, одеваться и двигать к столовой. Встреча с Котовым была назначена там.

В шесть утра мы уже сидели в офицерской «трапезной», завтракали куском хлеба и пустой пшенкой. Разговаривать не хотелось — каждый молча переваривал вчерашние новости от Назарова. По поводу Воронова, который, вот же сволочь, ухитрился не быть в марте там, где надо.

После скудного завтрака я отправился в госпиталь. Требовалось сделать перевязку. Ну и заодно проверить, не растревожилась ли рана после моих гонок с Пчёлкиным.

Капитан медицинской службы Тимошин встретился мне сразу же, в коридоре. Он стоял, привалившись плечом к стене, курил в кулак. Заметив мое появление, хирург засиял, как начищенный медный таз.

— А-а, лейтенант! Явился, голубчик, — Тимошин метким щелчком отправил окурок в металлическое ведро, подошел и по-хозяйски хлопнул меня по здоровому плечу. — Ну, идём. Порадуешь товарища доктора.

Мы пришли в перевязочную. Не успел я стянуть гимнастерку, как в кабинет просочились еще трое. Возглавлял процессию вчерашний хирург Сергей Иваныч — тот самый, с которым Тимошин спорил на папиросы. За ним семенил щуплый военврач в съехавшем на нос пенсне, последним был молоденький лейтенант-медик. Вся эта делегация выстроилась полукругом возле кушетки. Доктора уставились на меня так, будто я — говорящая лошадь в цирке. Только что в бока не тыкали и за щеки не трепали.

— Подходите, товарищи сомневающиеся, ближе. Не стесняйтесь, — хохотнул Тимошин.

Он одним движением разрезал мой вчерашний бинт и снял повязку.

Трое хирургов синхронно подались вперед, чуть ли не носами уткнувшись в мою рану. Я тяжело вздохнул. Похоже, спор между двумя врачами обрел более глобальные масштабы. Количество желающих поставить на мою скорую кончину увеличилось.

— Невероятно… — пробормотал лейтенант. — Сухо. Края стягиваются. Но как?

— Позвольте глянуть, Григорий Аркадьевич, — очкарик настойчиво оттеснил молодого плечом, — Воспалительный процесс никто не отменял. По всем канонам там должен быть сильнейший отек.

— Да какой к черту отек, Фима! — рявкнул Тимошин, затем обернулся к Сергею Ивановичу и с выражением торжества посмотрел на коллегу. — У него регенерация, как у ящерицы! Так что, товарищи, вы проиграли это пари. А я вас предупреждал, не рискуйте трофейным коньяком.

Трое хирургов одновременно вздохнули и молча развели руками, признавая поражение.

— Учитесь, юноша! — Тимошин повернулся к лейтенанту, щедро обмазывая мое плечо чем-то жгучим. — В нашей жизни не все происходит по учебникам. Запомните, а лучше запишите. Когда имеешь дело с контрразведчиками, надо быть настороже. Они, черти, иной раз, даже смерть обманывают. Ты его списал со счетов, а он уже по полям фрицев гоняет.

Через пятнадцать минут я выдвинулся обратно к столовой, где меня ждали Котов, Карасев и Сидорчук. В семь утра мы выехали из Свободы.

Очень скоро стало понятно — Ильич не просто хороший водитель, он почти что экстрасенс. Все его предположения насчет плохой дороги подтвердились. Лендлизовский внедорожник оказался как нельзя кстати.

«Виллис» пер по разбитой колее, словно взбесившийся мул. Сидорчук вцепился в руль мертвой хваткой, выкручивая баранку то влево, то вправо. Машину швыряло из стороны в сторону, подбрасывало на рытвинах. Каждый прыжок отдавался в плече тупой, пульсирующей болью. Дождь почти стих, сменившись липким, серым туманом, который клочьями висел над полями.

В Воронеж мы отправились под прикрытием, хотя слово «маскировка» в его киношном, шпионском смысле сюда вряд ли подходит. Клеить усы или переодеваться в гражданское нам не пришлось.

По легенде наша троица — офицеры связи штаба фронта. На плечах — обычные полевые пехотные погоны защитного цвета с бордовыми просветами. Тут имелся один тонкий нюанс, в котором непосвященный легко запутается, а вот комендантский патруль — никогда. Офицер связи — это не обычный радист и не линейный надсмотрщик с катушкой провода за спиной, которым по уставу положены черные канты да эмблемы со скрещенными молниями. Офицер связи — это штабной порученец. Военный курьер с особыми полномочиями. На такие должности обычно ставят толковых строевиков из матушки-пехоты.

Поэтому наш внешний вид не вызывал ни малейших подозрений. Тем более что по уставу оперативный состав СМЕРШа и так обязан носить форму и знаки различия тех частей, при которых находится. Умное, сугубо прагматичное правило. Никакой ведомственной спеси — только идеальное слияние с армейской средой. Надежная маскировка, не требующая лишних телодвижений.

А для стопроцентной достоверности у Котова в бардачке «виллиса» лежал увесистый «пакет» — плотный конверт, крест-накрест перевязанный суровой ниткой и щедро заляпанный сургучными печатями. Фельдъегерская почта особой важности. Такие документы на дорожных постах не то что вскрывать — даже рассматривать вблизи боятся. За излишнее любопытство к пакету офицера связи можно загреметь под трибунал быстрее, чем успеешь доложить начальству.

Возле Тима нас тормознули на КПП. Дорога была перекрыта шлагбаумом. Рядом с будкой, сложенной из шпал, дежурили трое: сержант с автоматом и двое бойцов, промокшие насквозь. Все из дорожно-комендантской роты, отвечающей за этот участок.

— Стой! Глуши мотор! — сержант вскинул руку, преграждая путь.

Сидорчук плавно притормозил. Котов, не выходя из машины, лениво протянул стопку документов. Сверху лежал стандартный пропуск в прифронтовую полосу с красной диагональной полосой, а под ним — командировочное предписание штаба Центрального фронта.