Павел Барчук – СМЕРШ – 1943. Книга 4 (страница 23)

Перед въездом на мост стоял усиленный комендантский пост. Обычный шлагбаум из березового ствола, мешки с песком, человек шесть в стандартной пехотной форме. Два бойца с автоматами и лейтенант-проверяющий мгновенно отреагировали на нашу машину. Все-таки «виллис» — штабной автомобиль. Значит, едут в нем особые товарищи. А особые товарищи заслуживают особого внимания.

Сидорчук притормозил, лейтенант вместе с бойцами шустро подошли ближе. Офицер окинул нас цепким, тяжелым взглядом.

Котов без лишних слов показал ему документы. Лейтенант взял бумаги. Внимательно, строчка за строчкой, изучил. Печати проверил особо пристально. Только что не лизнул их и не понюхал. Затем вернул документы, козырнул, махнул рукой бойцам у шлагбаума.

— Проезжайте. Счастливого пути.

«Виллис» въехал на мост. Машину слегка покачивало на речной волне. Когда мы, наконец перебрались на противоположную сторону я даже еле слышно выдохнул. Не люблю, когда под ногами отсутствует твердая земля. Вернее в нашем случае — под колесами. Поэтому в прошлой жизни ненавидел самолеты и старался передвигаться исключительно на автомобилях или поездах. И в гробу я видел эту статистику, которая утверждает, что стальные птички — самый безопасный вид транспорта.

Карась, сидевший рядом со мной, тихо хмыкнул.

— Видели, командир? — спросил он Котова.

— Видел, Миша, — в голосе капитана отчетливо прозвучали нотки веселья, — Грамотно работают черти.

Я вопросительно посмотрел на старлея. Вместо Карася ответил Котов. Наверное, заметил мое удивленное лицо в зеркале.

— Местные коллеги, Соколов. Опергруппа СМЕРШа Воронежского гарнизона. Скорее всего, ловят кого-то конкретного, раз сами на мост вышли.

— С чего вы взяли? — поинтересовался я. — Обычный комендантский патруль, вроде бы.

— Да ну конечно, — тихо хохотнул Мишка. — Ты на их руки смотрел? Мозолей от саперной лопатки нет. Вообще. Ногти чистые. Гимнастерки, хоть и выцветшие, но подогнаны по фигуре идеально, ни одной лишней складки. А главное — взгляд. Обычный пехотинец на штабной джип смотрит с уважением. Эти пялились так, будто прикидывали, куда нам пулю всадить. Бойцы автоматы держали не на ремне, а в руках, стволами чуть вниз. Готовность бить на поражение в любую секунду.

— И еще деталь, — добавил Котов. — У обычного пехотного взводного планшетка измочаленная, со сбитыми углами. А у этого офицерская сумка новенькая, из хорошей кожи. Кобура тоже потерта именно там, где надо — сразу видно, пистолет он достает часто.

— Любопытно…— я высунулся из-за тента, оглянулся назад, — Они нас тоже считали?

— Нет, — уверенно заявил Карась, — Мы поопытнее будем. Видел, какое лицо товарищ капитан состроил, когда лейтенант подошел? Точь-в точь штабной выскочка, которого тихо ненавидят.

— Кто-то захотел получить в лоб? — с усмешкой поинтересовался Котов, — Совсем обнаглел. Лицо мое обсуждает.

— Так хоть в лоб, хоть по лбу, товарищ капитан, — Старлей вообще ни разу не смутился, — Я же исключительно с уважением и в качестве похвалы.

Пока Карась и Андрей Петрович в шутку препирались, вы выехали на главный проспект и углубились в левобережный район. Минут через пятнадцать оказались в Отрожке.

Я с интересом принялся крутить головой по сторонам.

Повсюду кипела жизнь. В основном — нацеленная на восстановление города. Женщины в потертых ватниках разбирали завалы. Они выстраивались в длинные цепочки, передавали друг другу целые кирпичи. Подростки таскали в кучу мусор.

Стучали молотки. Визжали пилы. На крыше полуразрушенного барака двое мужчин латали дыры листами ржавого железа. Где-то играла гармошка. При этом люди переговаривались, спорили, даже смеялись.

На уцелевшем заборе висел свежий, яркий плакат: «Восстановим родной Воронеж!». Возле колонки стояла очередь с ведрами. Тут же, неподалеку, девушки стирали белье прямо в тазах и корытах на улице.

Метров через пятьсот стало совсем интересно. Мы проехали мимо очередной стройки. Только работали там не наши, а пленные немцы. Серая масса в грязных, выцветших мундирах. Те самые непобедимые арийцы, которые еще зимой пытались стереть этот город в порошок. Теперь они угрюмо таскали носилки с битым кирпичом и месили раствор под контролем конвойных. Это выглядело чертовски справедливо. Сами сломали — сами и чините.

Местные проходили мимо фрицев молча. Смотрели на бывших «хозяев жизни» как на пустое место. Ни злобы, ни ненависти. Только холодное презрение.

Главное ощущение, которое вызывали все эти картины, — смерть ушла отсюда. Теперь жизнь берет свое с упорством сорняка, который пробивает асфальт. В голову вдруг пришла банальная, но сто процентов верная мысль — наш народ невозможно сломать. Я испытывал в этот момент чувство гордости. Настоящей, не пафосной.

— Куда прятать машину будем, товарищ капитан? — спросил Сидорчук. — Автомобиль у нас приметный. Как бельмо на глазу. Местные сразу внимание обратят.

— Ищи место потише, но недалеко от нужной нам улицы, — велел Котов. — Лишние глаза ни к чему.

Ильич кивнул. Он свернул в узкий грязный переулок, петляющий между заборами. Загнал «виллис» прямо внутрь кирпичных руин — то ли бывший склад, то ли какая-то мастерская. Крыши у здания давно не было. Осталось только три стены, которые торчали кусками закопченного кирпича. Внутри валялся отборный хлам.

— Значит так, товарищ старший сержант, — Котов выбрался из машины первым. — Остаешься здесь. Охраняешь транспорт, контролируешь подходы. Нужный нам дом где-то здесь, судя по номерам. Машина приметная, статусная, — пояснил капитан, — Если местные умельцы скрутят парочку деталей, пешком обратно не дотопаем. Да и в штабе с нас шкуру живьем спустят. К тому же, бродить по району толпой из четырех здоровых мужиков нам ни к чему. Можем привлечь внимание. Жди нас. Мы скоро.

— Есть! — коротко ответил Ильич.

— Не балуйся тут, — со смешком добавил Карась, вытаскивая из машины свой «инструмент», который он заботливо упаковал в вещмешок.

И все-таки нужный дом нашелся не сразу. Пришлось покружить по лабиринту частного сектора. Надо признать, улица выглядела жутко. Это был настоящий памятник войне. Половина домов сгорела дотла. От них остались только черные печные трубы.

Мы шли гуськом. Старались ступать по деревянным мосткам и битому кирпичу, чтобы не увязнуть в грязи. Людей здесь почти не было. Тишина давила на уши.

Дом номер сорок два оказался в числе уцелевших. Это была крепкая постройка из грязно-желтого кирпича. На вид — еще царских времен. Стены потемнели от копоти, крыша местами просела, но вся конструкция упорно держалась в целости и сохранности.

Забор из толстых досок покосился. Калитка висела на одной ржавой петле. Окна были плотно забиты разномастным хламом — кусками фанеры, листами жести, обломками ящиков. Следы спешного бегства бывших хозяев читались во всем.

Котов остановился, достал ТТ. Мы с Мишкой тоже молча вытащили оружие, бесшумно взвели курки. Осторожно ступая, приблизились к крыльцу. Встали по бокам от входной двери.

Массивная дубовая створка выглядела надежно. Андрей Петрович дернул ручку. Заперто. Карась вежливо отстранил командира, достал свою фомку. Аккуратно просунул плоский металл в щель между дверью и косяком. Надавил. Раздался сухой, резкий хруст старого дерева. Язычок замка выскочил из паза. Дверь послушно открылась.

Мы скользнули в дом. Быстро разошлись по сторонам. Оружие наготове. Сектора обстрела поделены.

Никого. Только тишина.

Запах сырости, мышиного дерьма и застарелой пыли ударил в нос. В доме царил погром. Посуда разбита. Шкафы выпотрошены. Рваные вещи валяются на полу. Это уже не хозяева. Скорее всего, тут побывали мародеры.

Я внимательно изучал обстановку. Взгляд автоматически выцеплял детали.

Жильцы покинули дом давно. Скорее всего, еще прошлым летом, когда немцы только рвались к Воронежу. Об этом говорил толстый, плотный слой въевшейся пыли, который был повсюду. Грязь на полу буквально превратилась в каменную корку.

Но при этом дом не пустовал всё это время.

Я зашел в боковую комнату. Остановился.

— Товарищ капитан, — тихо позвал Андрея Петровича.

Котов и Карась тут же оказались рядом со мной. Как две тени, без малейшего шума. Даже осколки посуды под ногами не хрустнули.

Я указал стволом пистолета в угол комнаты. Мусор там был аккуратно сдвинут в сторону. На полу лежала снятая с петель межкомнатная дверь. Сверху на ней — охапка относительно свежего, сухого сена. И старое армейское одеяло. Самодельная лежанка.

Я подошел к печке. Заглянул внутрь.

— Сажа свежая. Не годовалой давности. Топили. И топили аккуратно, чтобы дым не валил из трубы столбом.

Карась молча переместился к окну, присел на корточки…

— Гляньте сюда, — он поднял с пола окурок. — Папиросы не наши.

Я подошел к старлею, взял из его руки «бычок». Покрутил.

Ясен хрен не ваши. Они из будущего. Да и не папиросы это, если уж говорить точно. На грязном фильтре осталась золотистая надпись «Camel». Кто-то сидел в этом доме и накуривался известной маркой сигарет. Известной, естественно, не в 1943 году. Угадайте, кто?

Котов и Карась переглянулись, я, само собой, промолчал. Только сделал удивленное лицо. Мол, ну надо же! Буржуйские окурки валяются.

В общем-то, эта скромная улика говорила об одном — я прав в своих предположениях. Шизик действовал поэтапно. Сначала — предметы, потом — первые попытки переноса сознания, и а уже после этого — использование бедолаги Воронова в качестве рабочего мула для сумасшедшего ученого.