Павел Барчук – СМЕРШ – 1943. Книга 4 (страница 16)

— И всё бы ничего, товарищ генерал-майор! — с торжествующей улыбкой выдал он, даже не спросив разрешения взять слово. Белов бросил на выскочку тяжелый, раздраженный взгляд, но прерывать не стал. А Шульгина уже понесло: — Капитан Воронов официально погиб от прямого попадания авиабомбы в грузовик еще второго июня… Это подтверждено документально, есть показания свидетелей. От него даже тела не осталось! Как, скажите на милость, покойник мог разгуливать по Управлению и хладнокровно устраивать диверсии⁈

В кабинете повисла звенящая тишина. Борисов у карты, казалось, перестал дышать.

И тут внезапно заговорил Карась. Чего, как бы, не ожидали даже мы с Назаровым.

— Документально, говорите, подтверждено, товарищ капитан? Чернилами по бумаге? — голос у Мишки был такой, что мне даже, если честно, стало немного жаль Шульгина.

Я старлея за эти дни изучил неплохо и точно могу сказать, он наставления Сергея Ильича — не трогать очкастую гниду — резко выкинул из головы. Едва представится возможность, Карасев устроит Шульгину такой качественный «трындец», что дай бог старшему следователю потом передвигаться на своих двоих. И уверен, это будет сделано по уму, чтоб самого старлея не заподозрили. Уж что-что, а это Мишка точно умеет.

Все присутствующие удивленно уставились на Карасева.

— Разрешите, товарищ генерал-майор? — Мишка посмотрел прямо на Белова.

Генерал, явно заинтригованный наглостью простого старлея, коротко кивнул. Карасев сделал несколько шагов вперед, остановился в паре метров от длинного стола.

— Следователь Шульгин тут складно поет про акты и рапорты. А я вот, товарищи начальники, в привидения не верю. И бумажкам, написанным наспех в тылу, — тоже. Пятого июня, по личному приказу майора Назарова, я выезжал в сто тридцать первый полевой госпиталь. К тем самым санитарам, которые пятого числа забирали с места бомбежки раненого лейтенанта Соколова. Я с ними очень подробно побеседовал. Под протокол.

Шульгин скривился, как от зубной боли:

— К чему вы клоните, Карасев? В деле есть акт осмотра места налета…

— Засуньте свой акт в… — Карась запнулся, метнув быстрый взгляд на генерала, и тут же процедил: — В портфель засуньте, товарищ капитан. Вас лично в том месте, где погибли под фашистскими бомбами люди, не было.

Шульгин побагровел, потом побелел, затем снова пошел красными пятнами. Все это за несколько секунд. Он набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть на обнаглевшего старлея, но Белов сухо, не повышая голоса, уронил:

— Выбирай выражения, старший лейтенант. Но суть ясна. Продолжай.

Карась удовлетворенно хмыкнул.

— Так вот. Санитары мне интересную деталь рассказали. Бомба ударила в капот. Водителя разорвало в клочья, его, уж простите за подробности, по кустам собирали. Лейтенант Соколов успел выпрыгнуть из кузова вслед за капитаном Вороновым, потом лейтенанта взрывной волной швырнуло в кусты. Он лежал без сознания, с тяжелейшей контузией и рваной раной головы. Но вот парадокс…

Карась сделал паузу, обвел взглядом напрягшуюся комиссию.

— Когда санитары нашли Соколова, рана лейтенанта была уже туго и профессионально перебинтована. Стандартным индивидуальным перевязочным пакетом. Кровотечение остановлено.

Белов медленно подался вперед, опираясь локтями о столешницу. Его взгляд стал острым, цепким.

— Вы хотите сказать, старший лейтенант…

— Я хочу спросить, товарищ генерал-майор, — культурно поправил его Карась. — У вас, у опытных сотрудников. Водитель мертв. Соколов в глухой отключке. Все, кто оказался на переправе, погибли. Кто тогда наложил повязку? Святой дух с небес спустился? Или это сделал целехонький, ничуть не пострадавший капитан Воронов, перед тем как спокойно уйти лесом? Да, ситуация, казалось бы странная. Зачем предателю помогать раненному Соколову? Но я думаю, он хотел чтобы Соколов выжил. Капитану нужен был свидетель, который подтвердит его гибель.

Физиономия Шульгина вытянулась. Его нагловатая улыбочка победителя медленно сползла с лица.

А вот мы с Назаровым посмотрели на Карася с уважением. Вернее я с уважением, а майор с целой гаммой эмоций. По-моему Сергей Ильич одной рукой был готов погладить старлея по голове, а второй отвесить подзатыльник.

Назаров действительно отправлял Карасева на переправу и в госпиталь. И Мишка действительно, когда вернулся, начал говорить что-то про некоторые нюансы, но мы в тот момент уже собирались рвануть на хутор, где находилась группа диверсантов с радистом, и не стали вникать в ту информацию, которую добыл старлей. А информация-то, получается, важная. Карась должен был тогда настоять на том, чтоб его выслушали. К счастью, он опрашивал санитаров под протокол, а это уже не пустые слова. Это — документ.

— Да Соколов сам себя перевязал! — резко вскинулся Шульгин, еще не понимая, какую чушь несет. — В состоянии шока!

— Исключено, — ровным, почти ледяным тоном произнес Назаров. — Товарищ генерал-майор, я забирал лейтенанта из полевого госпиталя лично. Разговаривал с доктором. Соколов был доставлен на операционный стол в состоянии полной отключки. Он никак не мог перевязать себе голову.

Белов и желтушный переглянулись. Борисов вытащил очередную папиросу, закурил, но уже с более радостным видом. Карась замер, уставившись в одну точку, и всем своим видом демонстрировал готовность помогать расследованию. А вот я в этот момент очень крепко задумался.

Почему шизик помог? Почему сделал перевязку? Два варианта: либо он сразу понял, кто оказался в теле Соколова, либо просто, как и сказал Карась, обеспечивал себе свидетеля.

— Ваши рассуждения про бинты, старший лейтенант Карасев, всего лишь косвенные улики и лирика! — голос московского полковника звучал откровенно недовольно. Он пытался сохранить лицо, потому как аргумент Карася пробил серьезную брешь в их обвинении. — Нам нужны факты. У вас есть хоть одно прямое доказательство того, что Воронов остался жив и действовал в интересах врага?

Я глубоко вдохнул, посмотрел на Назарова. Майор неуловимо кивнул — пора доставать туза из рукава.

— Разрешите обратиться, товарищ полковник? У нас есть свидетель, — спокойно произнес я. — Прямо за этой дверью. Линейный водитель сержант Пчелкин. Он присутствовал на станции Золотухино в ту ночь, когда мы брали диверсанта. И он лично общался с капитаном Вороновым днем пятого июня. То есть через три дня после его смерти.

Белов нахмурился, но я успел заметить, как в его взгляде мелькнуло удовлетворение. Старый друг отца Соколова был рад такому повороту.

— Введите вашего свидетеля, лейтенант, — тяжело уронил генерал. — Послушаем, что он нам расскажет.

Глава 9

Дверь кабинета со скрипом отворилась. На пороге появился сержант Пчёлкин. Он шел, мелко семеня ногами, спотыкаясь на каждом шагу. Будто перед ним — невидимые препятствия. За спиной ушастого маячил капитан Котов.

Оказавшись под перекрестными взглядами высшего командирского состава, сержант совсем стушевался. Он замер, испуганно таращась на присутствующих в кабинете людей. Но тут же получил легкий тычок между лопаток от Андрея Петровича. Капитан таким незатейливым образом намекал, что задержки сейчас неуместны.

Пчелкин моментально ссутулился, вжал голову в худые плечи. Его начало колотить мелкой дрожью. Он перевел затравленный, полный ужаса взгляд с сурового московского генерала на желтушного полковника, затем снова посмотрел на Белова. При этом выглядел сержант как вислоухий, забитый кролик, которого ради забавы швырнули в вольер к голодным степным волкам. Однако еще несколько робких шагов вперед он все же сделал.

— Кто такой? — генерал-майор Белов брезгливо сморщил нос, окинув взглядом представленный комиссии, дрожащий от страха экземпляр.

— Сержант Пчелкин, линейный водитель, — невозмутимо отрапортовал Назаров.

Сергей Ильич оглядел сержанта с головы до ног, еле заметно скривился. Похоже, Пчёлкина он представлял иначе. Особенно, если учитывать, что ушастый, так-то, в некотором роде развел самого Карася.

— Рассказывай. Кому, как и при каких обстоятельствах ты передал сообщение около трех часов утра шестого июня. Громко, четко, без утайки. И помни, сержант, если вздумаешь юлить или соврешь хоть в одном слове — пойдешь под трибунал как прямой пособник немецкой разведки. По законам военного времени.

Пчелкин судорожно, с громким, отчетливым звуком сглотнул. Скосил взгляд на хмурого Карася, который с невозмутимым видом тихонечно хрустнул костяшками пальцев. Этот нехитрый, но крайне убедительный жест подействовал на водителя лучше любой сыворотки правды.

Сержант заговорил. Сначала сбивчиво, заикаясь на каждом слове. Потом, видимо, окончательно осознал, что терять ему нечего, пути назад нет, и слова полились сплошным, отчаянным потоком. Он выложил всё как на духу, в мельчайших деталях.

Рассказал, как ехал по дороге днем пятого июня. Как увидел на обочине голосующего офицера. Как тормознул, потому что мимо начальства на прифронтовой дороге не проедешь — себе дороже. Как тот сел в кабину — форма новенькая, с иголочки, сам подтянутый, а взгляд такой тяжелый, что мороз по коже.

Пчелкин, задыхаясь от волнения, описывал, как этот капитан сунул ему под нос красную корочку Главного управления контрразведки и ледяным тоном заявил, что сержант теперь привлекается к сверхсекретной операции. И, наконец, как этот самый таинственный капитан приказал ему дежурить ночью на станции возле пакгаузов, особо оговорив условие — если местные опера возьмут майора в форме медслужбы, или ранят его, вмешиваться нельзя. Задача — подобраться вплотную и шепнуть кодовую фразу.