Павел Барчук – СМЕРШ - 1943. Книга 3 (страница 37)

Следак сделал крохотную паузу, наслаждаясь моментом.

— Вы читали раздел четвертый Положения о Главном управлении Смерш от девятнадцатого апреля? Арест лиц среднего командного состава производится исключительно по согласованию с Военным советом фронта и с санкции прокурора. У вас есть эта санкция? Нет. Протокол личного обыска не составлен. Вы просто взяли советского офицера и шесть часов держите его в подвале.

Назаров потемнел лицом. Котов рядом напрягся еще больше. Мне даже показалось, что Андрей Петрович может не удержаться и расквасить очкастой гниде морду.

— Воронов — ключевой фигурант по делу Пророка, Шульгин. Мы ведем оперативную работу, — глухо, сдерживая ярость, ответил майор.

Примечательно, что он в ответ тоже не стал церемониться. Обошелся даже без имени с отчеством и уж тем более без официального «товарищ капитан». А Шульгин, судя по знакам отличия, является именно капитаном. То есть по статусу и званию он равен Котову, но при этом, явно держит себя выше. Чуть ли не наравне с Назаровым.

Другой вопрос, что при всем желании, как бы старший следователь не пыжился, он не может приказывать майору. У него только один рычаг давления — бюрократия. Вот и ссылается очкастая гнида на приказы, угрожает рапортами и козыряет своей независимостью. Назаров старше по званию, но Шульгин подчиняется не ему, а начальнику Следственного отдела.

— Оперативная необходимость не отменяет Уголовно-процессуальный кодекс и приказы Наркомата обороны, — следак показушно вежливо улыбнулся, — Я уже подготовил рапорт на имя начальника Управления о незаконном содержании подследственного. Более того… — он перевел взгляд за спину майора, на дежурного сержанта. — Мне доложили, что два часа назад доставлен пленный немец. Снайпер Абвера. И снова — где протокол обыска задержанного? Где акт изъятия оружия и личных вещей? Согласно ведомственным инструкциям, с момента водворения в камеру пленный числится за следственным отделом, а не за опергруппой.

Шульгин перестал улыбаться. Его взгляд стал жестким и колючим.

— Сергей Ильич, я требую немедленной передачи обоих фигурантов с полным процессуальным оформлением. Это наша территория и наша ответственность. И если на допросе выяснится, что к Воронову применялись методы физического воздействия без санкции руководства… Последствия вы знаете.

Я покосился на майора. Вид, конечно, у него был…Такой же как у Котова. На виске вздулась и пульсировала вена. Есть ощущение, Сергей Ильич был готов сгрести этого чистоплюя за грудки и впечатать в стену.

И Котов, и Назаров на грани. Сдается мне, именно этого добивается Шульгин. Чтоб кто-нибудь из них сорвался. А лучше оба. Прекрасный повод для докладной о «дискредитации высокого звания советского офицера» и «самоуправстве оперативников». В общем-то, пора вмешаться. А то мы так либо до ночи будем меряться, у кого круче яйца, у оперативного отдела или у следаков. Либо вообще все это дело закончится тем, что Котов, который и без того последние сутки на взводе, расквасит очкастой гниде нос.

Вытянувшись по стойке «смирно», я плотно прижал здоровую руку к шву галифе.

— Товарищ майор, разрешите обратиться к товарищу старшему следователю? — рявкнул бодрым, немного дебиловатым, но максимально уставным тоном.

Назаров бросил на меня хмурый, непонимающий взгляд. Коротко кивнул.

Шульгин нехотя повернул голову. За стеклами его очков читалось откровенное: «Что еще за вошь подала голос?».

— Слушаю вас, лейтенант, — процедил он с вежливой снисходительностью.

— Товарищ старший следователь, вы абсолютно правы, — глядя ему прямо в переносицу «застрочил» я словами. — Нарушение инструкций Главного управления недопустимо. Мы готовы немедленно, прямо сейчас, передать вам обоих фигурантов.

Котов поперхнулся воздухом. Назаров удивленно «крякнул». Однако я даже глазом не моргнул, продолжил свою речь:

— Сию минуту поднимусь к дежурному и оформлю протокол передачи. Но с внесением дополнительных обстоятельств. Есть один нюанс, который мы обязаны зафиксировать в протоколе, чтобы снять с оперативного отдела любую ответственность.

Шульгин чуть прищурился. Его рожа стала не такой довольной.

— Какой еще нюанс, лейтенант?

— Оперативный, товарищ капитан, — выдержав микроскопическую паузу, продолжил я. — Немецкий снайпер взят два часа назад. Его радист прямо сейчас находится в лесу с рацией и кодами. Передавая пленного вам, мы официально завершаем фазу «горячего преследования». Поскольку методы следственного отдела требуют тщательного протоколирования, допрос затянется. Получается, радист уйдет. Мы запишем в акте, что с восьми часов ноль-ноль минут ответственность за возможную утерю вражеского радиста полностью переходит на Следственный отдел. Вы готовы подписать такую бумагу, товарищ капитан?

В подвале повисла звенящая тишина. Дежурный сержант, который усиленно делал вид, будто его здесь нет и он вообще ни видит, как схлестнулись две части одной структуры, глухо, сдавленно закашлялся. По-моему он сдерживал смех.

Честно говоря, абсолютной уверенности, что в контрразведке образца сорок третьего года вообще практикуются подобные «акты приема-передачи» с детальным внесением оперативных рисков, у меня не было. Скорее всего, пленных просто вписывали в дежурную книгу на посту. Мой демарш был чистой воды блефом. Манипуляцией.

Номенклатурные карьеристы одинаковы в любую эпоху. Они до дрожи в коленях боятся документов, где их фамилия стоит рядом со словами «берет ответственность на себя». Одно дело — строчить доносы на оперов за помятые физиономии диверсантов, и совсем другое — собственноручно поставить подпись под тем, что ты лично прервал поимку врага, связанного с покушением на генерала.

Шульгин молча пялился на меня. Пытался понять — это я настолько тупой или настолько умный, что завуалированно осмелился угрожать старшему следователю СМЕРШ.

— И что касается капитана Воронова, — добавил я, не давая очкастой гниде опомниться. — С ним на сегодняшний вечер запланированы важнейшие оперативные мероприятия. Контролируемая явка. Воронов — наша единственная ниточка к руководителю диверсионной группы. Изъяв его сейчас, вы своими руками сорвете раскрытие всей шпионской сети Абвера в полосе фронта. Если забираете Воронова до завершения операции — берете разработку и ликвидацию вражеской сети лично на себя. Опять же, под роспись в акте.

Замолчав, я преданно уставился Шульгину прямо в глаза.

Старший следователь сглотнул, вздохнул. Открыл рот, закрыл. Почесал указательным пальцем бровь. Он, конечно, сволочь, но не идиот. Понял в какую западню я загнал его.

— Вы передергиваете факты, Соколов, — голос Шульгина утратил сиропную мягкость, стал сухим и официальным.

— Никак нет. Действую строго по инструкции и в интересах государственной безопасности, товарищ старший следователь. Оформлять акт?

Следак перевел тяжелый взгляд на Назарова. Он лихорадочно просчитывал риски. Инстинкт самосохранения с разгромным счетом победил параграфы УПК.

— Ну…пожалуй, мы можем подождать еще сутки. Раз у вас идут оперативные мероприятия…— С умным видом забубнил Шульгин,. — Надеюсь, завтра к восьми утра они уже закончатся.

Старший следователь крутанулся на месте и двинулся к лестнице.

Как только его шаги стихли, Котов шумно, с присвистом выдохнул и вытер ладонью лоб.

— Ну ты даёшь, Соколов… Пожалуй, я никогда не видел Шульгина в такой растерянности. Только имей в виду, ты у него теперь в личном расстрельном списке под номером один. Он тебе этот акт приема-передачи до конца войны вспоминать будет.

— Переживу, товарищ капитан, — спокойно ответил я — Главное, у нас есть двадцать четыре часа. А это в нынешних обстоятельствах — целая вечность.

Про себя подумал — плевать на этого Шульгина. За сутки я точно разберусь с Вороновым. Больше мне и не надо

— Молодец, лейтенант, — кивнул Назаров, затем повернулся к дежурному. — Сержант! Ключи. Веди немца.

Через пять минуту в просторную допросную завели снайпера.

Даже в грязном камуфляже, с разбитой губой он упорно пытался вести себя так, будто мы — просители перед королевским величеством. Фриц сел на привинченный к полу стул, зыркнул на нас исподлобья и плотно сжал челюсти. В его глазах читалось фаталистическое спокойствие человека, который уже приготовился к смерти.

В общем-то, ничего нового. Все та же уверенность в своем героизме и особенности. Значит давить надо именно на это. Даже как-то скучно, честное слово. Хваленый Абвер готовит разведчиков и диверсантов по одной и той же схеме. Обещает им славу в веках и памятные доски по всему Берлину.

— Давай, Соколов, — Назаров кивнул мне, сам отошел к стене, уже привычно полез за папиросами.

Я около минуты молча смотрел на фрица. Сверху вниз. Изучал его пафосную рожу. Затем подошел ближе, замер перед ним.

Немец не шелохнулся, но напрягся. Он ждал классического допроса — криков, ударов, угроз расстрелом. Им же именно так описывают советскую контрразведку. Мол, вас будут бить, убивать, а вы терпите.

— Ты понимаешь меня, — начал я по-русски, медленно, почти доверительно. — Таких спецов не забрасывают в тыл без знания языка. Поэтому давай-ка опустим вот эту часть, где ты твердишь мне «моя твоя не понимать», а я веду допрос на немецком. Такого точно не будет.