Павел Барчук – СМЕРШ - 1943. Книга 3 (страница 21)

Зрелище мрачное, гнетущее. Куполов нет. Остов колокольни торчит в небо гнилым зубом. Огромные, пустые глазницы окон зияют темнотой. Вокруг — заросший в человеческий рост крапивой погост с покосившимися крестами. Идеальная декорация для ужастика. И просто шикарное место для вражеского радиста.

Местные сюда не суются из-за бабкиных сказок про призраков и убиенных священников. Патрульные тоже обходят руины по дуге — делать в этих буераках нечего.

За глухими кирпичными стенами колокольни с улицы ни за что не разглядишь синее свечение мощных радиоламп. А мерзкий, утробный гул умформера надежно тонет в шуме штабных дизелей.

Мы подобрались ближе. Бесшумно, как тени, перевалили через оплывший земляной вал и схоронились за остатками каменной ограды.

— Так, слушай сюда, — Котов присел на корточки, собирав нас в кружок. Говорил еле слышным шепотом. — Я захожу внутрь. Оборудую «гнездо» в притворе, у входа… Буду сидеть, пить самогон, бормотать, — Капитан поднял руку, тряхнул небольшим туеском, который прихватил с собой из оперативной комнаты. Туесок характерно звякнул стеклом, — В общем, буду всеми силами изображать Михалыча.

— Где нам залечь, Андрей Петрович? — Карась оглядел темные силуэты надгробий, поморщился.

— Соколов, ты у нас головастый, — капитан посмотрел на меня. — Что думаешь? Выбирай позицию.

— Смотрите, — я указал здоровой рукой на восток. Угол церковной ограды образовывал там каменный карман. — Вон туда предлагаю. За тот массивный гранитный цоколь.

— Почему туда? — прищурился Карась.

— Первое — сектор обзора. Оттуда мы видим под углом в сто двадцать градусов и центральный вход, и пролом в алтаре. Не проскользнет. Второе — «мертвая зона». Мы будем у него за спиной, когда он подойдет к церкви. Третье — укрытие. Спина прикрыта глухой стеной, с тыла никто не зайдет. Классическая точка контроля.

Котов удовлетворенно кивнул.

— Грамотно. Занимайте позицию. Когда появится — не дышать. Ждете, пока зайдет внутрь, ко мне. Я беру его на себя. Вступаете, только если начнет уходить или откроет огонь. В любом другом случае — все сделаю сам. Скручу гниду.

Капитан растворился в темноте. Просто сделал шаг и исчез. Ни хруста ветки, ни шороха.

Мы с Карасем короткими перебежками добрались до ограды. Упали на сырую землю. Я устроился так, чтобы видеть вход, положил пистолет на мокрый камень перед собой. Боль в плече стала просто невыносимой. Прижался щекой к граниту, чтобы хоть немного остудить горящее лицо.

Время двигалось еле-еле. Холод пробирался под одежду, мышцы мелко дрожали.

Минут двадцать пролежали в абсолютной тишине. Только ветер шумел да сова где-то ухала.

И тут Карась не выдержал. Уязвленное мужское самолюбие сорвало резьбу.

— Ты же обещал, лейтенант, — едва слышно, но очень зло прошипел Мишка мне в самое ухо.

— Чего? — я даже не повернул головы. Продолжал сканировать темноту.

— Обещал, что не нужна она тебе, — Карасев яростно засопел. — «Нечего решать», говорил. А сам?

— Миша, заткнись. Не время.

— Нет, ты послушай! — он придвинулся ближе. — Смотрю, прямо совсем не нужна. Так не нужна, что глаз друг с друга не сводили. Ручками она его трогает. А ты и рад стараться. Героя включил. Тьфу! Дешевый фраерский спектакль!

Я медленно повернул к нему голову. Злость, холодная и острая, поднялась откуда-то снизу к горлу.

Мы лежим в грязи. На кону жизни сотен… нет, миллионов людей. Мне в спину дышит психопат Крестовский, которого никак не могу вычислить. А этот придурок Карасев устроил сцену ревности из-за женщины, прямо в засаде!

Я резко выбросил здоровую руку. Сгреб Карася за воротник, притянул к себе вплотную. Глаза в глаза.

— Слушай меня внимательно, — сказал с такой яростью, что Мишка слегка опешил. — Мы на боевом задании. Где-то рядом — враг. Один лишний звук, один шорох — и снова останемся ни с чем. А ты сопливые истерики из-за бабы устраиваешь? Хочешь выяснить отношения? Отлично. Закончим дело, выйдем в лесочек. Я тебе популярно объясню, кто кому и что обещал. А сейчас — угомонись, бога ради. Смотри в оба. Понял⁈

Карась оттолкнул мою руку, но спорить не стал. Осознал, что перегнул палку.

— Понял, — зло буркнул Мишка, отворачиваясь. — Дело закончим и разберемся. Договорились.

— Вот и ладненько, — выдохнул я.

А в следующий момент увидел, как от густой тени дуба отделился силуэт. Расстояние между нами было метров пятнадцать.

Двигался пока еще неизвестный гражданин профессионально. Низко пригнувшись, от укрытия к укрытию. Одет в темное, на голове кепка, надвинутая на глаза. Похоже — наш «клиент».

Глава 11

Мы с Карасем буквально перестали дышать. Наблюдали за черным силуэтом в четыре глаза.

Человек подошел к притвору. Замер. Прислушался. Судя по тому, как он старательно сливался с темнотой, ему явно не божья благодать потребовалась. Если это не наш радист, то я — Антон Павлович Чехов.

И тут из глубины церкви донеслось глухое бормотание. Ни слова не разберёшь, если честно. Просто какой-то поток нечленораздельных фраз.

Надо признать, Котов максимально правдоподобно изображал подвыпившего обходчика. Похоже, он, как и мы, уловил шорох. Или заметил движение тени. Не знаю. В любом случае капитан начал свою сольную партию очень вовремя.

Радист не двигался. Слушал. Явно не торопился входить. Он пытался понять, кто находится внутри — уже привычный Михалыч или занесло кого-то постороннего.

В принципе оправданная настороженность. На его месте я поступил бы так же. Мало ли, вдруг старая церковь стала востребованным местом среди местных жителей, желающих тишины.

— У-у, стерва… Всю кровь выпила, грымза… — донеслось из темного проёма церковного входа.

Конкретно эта фраза прозвучала отчётливо. Котов хотел, чтоб радист убедился — все нормально. В церкви — «свои». Точнее «свой».

При этом голос капитана звучал низко, хрипло. Весьма похоже на басовитое кряхтение настоящего Михалыча. Не знаю, чем Котов будет заниматься после войны, но театральные подмостки по нему, точно плачут.

Затем раздался смачный глоток, кряхтение и звон стеклотары о кирпич.

Тень у входа дёрнулась. Я бы даже сказал, слегка расслабилась. Радист успокоился. Всё шло по его расписанию. Обходчик на месте, значит, периметр чист.

Черный силуэт скользнул внутрь.

— Ушел наверх, — напряженно выдохнул Карась. — Эх… Лишь бы в этот раз не напортачить. Хоть бери его сразу да в лес тащи.

— Сразу нельзя. Сразу предъявить нечего, — так же тихо ответил я. — Нахождение в разрушенной церкви — это еще не расстрельная статья. Отбрешется. А вот человек, отстукивающий шифровку в Берлин — самое то. Так что ждем неопровержимых улик.

— Да я понимаю, — ответил старлей, — Просто… опасаюсь.

Мы замерли.

Прошло минуты три, может чуть больше. Внезапно со стороны Ставки фронта, где располагался узел связи, донесся низкий, нарастающий гул — запустили мощные дизель-генераторы. Эфир прямо сейчас забивался десятками советских частот.

Тут же, как по заказу, сверху колокольни раздалось едва уловимое жужжание — запел, раскручиваясь, умформер. А следом послышалось сухое, пулеметное клацанье телеграфного ключа.

Звук этот был очень тихим. Мы его расслышали только потому, что превратились в два больших уха и старались уловить каждый шорох.

Все. Диверсант вошел в эфир. То, что надо.

В этот момент «пьяное» бормотание «обходчика» резко оборвалось. Значит, Котов начал действовать. Ему-то работа радиста всяко лучше слышна. И, возможно, даже видна.

— Твою мать… — снова пробормотал Карасев, — Как же погано, что мы сидим в стороне…

Щёлканье резко прекратилось. Потом, почти сразу, раздался глухой стук. Похоже на падающее тело. Следом — звон покатившегося по кирпичам металла, треск рвущейся ткани. Ночная акустика пусть немного, но все же усиливала звуки.

— Сюда! — донесся сверху сдавленный крик Котова.

Голос у Андрея Петровича был напряженный, будто его душат.

Мы с Карасем сорвались с места. Рванули вперед, не до конца осознавая, что происходит.

В моей голове нервно пульсировала только одна мысль — неужели капитан не смог сам справиться?

А потом пришло четкое понимание. Котов — старый чекист. Он мыслит на шаг вперед. И уж точно не станет звать на помощь из-за того, что просто не получается скрутить врага. Потому что Андрей Петрович его по-любому скрутит. Вопрос только — как быстро и с какими потерями?

Тут дело в другом. Во-первых, капитан не хочет использовать оружие. Нам нужен живой «язык». И желательно без опасных ранений. А с той «удачей», которая сопровождает нас в деле Пророка с самого начала, любой выстрел может стать фатальным.

Во-вторых, нельзя допустить, чтобы пострадала аппаратура. Если диверсант сейчас в запале раздолбает рацию о кирпичную кладку, порвет блокнот с шифрами или, что еще хуже, сожрет какой-нибудь яд, вся затея пойдет прахом. Доказательная база рассыплется.

Соответственно, Котову нужны свободные руки, чтобы надежно зафиксировать улики и при этом блокировать врага, не убив его.

Я первым влетел в притвор. В несколько гигантских прыжков одолел крутые, скользкие ступени, ведущие наверх. Мишка бежал прямо за мной.

В небольшой нише тускло светились радиолампы абверовской «Телефункен». Рядом валялась плащ-палатка. Ею радист, похоже, укрывался, когда выходил в эфир, чтоб не спалиться на отблесках света. Неподалеку лежали блокнот и карандаш.