Павел Барчук – Маньчжурский гамбит. Том 4 (страница 35)

Она опять замолчала. Смотрела исключительно на свои руки, сложенные на коленях.

— Начинается. Что за «но»? Согласно предыдущей версии — матушка сунула их в твои вещи перед побегом!

— Сунула, — подтвердила девчонка. — Но таскать бесценные бумаги и нефритовые печати отца по подворотням Фуцзядяня я сочла безумием. В тот день, когда поселилась у Шэня, отдала их человеку, которому полностью доверяла.

Нехорошее предчувствие холодным сквозняком прошлось по позвоночнику.

— Хлынову, — констатировал я. — Дом, как и лесопилка, принадлежал купцу? Верно? Иначе с хрена ли он обустроил подземный ход именно туда? Черт… Как раньше не сообразил⁈

Манью побледнела. Тонкие пальцы судорожно вцепились в засаленную ткань фартука. Попыталась что-то возразить, но подходящих ситуации слов, видимо, не нашлось.

— А потом купец разорился и пустился в бега, — высказался я вместо нее, откинувшись на спинку стула. Картинка в голове сложилась полностью. — Дом опустел. И приобрел его Хондзё не только потому, что ты подкинула ему эту идею. Он знает — в этом доме может быть что-то ценное, но пока не понимает, что именно и где. Хлынов сбежал слишком быстро. Японцы не успели его тряхнуть. А самое смешное — купчина умотал из города благодаря мне…

Я покачал головой, недоумевая с того, как в этой истории все сплелось в один клубок.

— Кстати… Не обольщайся насчет Хлынова. Довелось мне видеть борова в ресторане «Модерн». Он глушил коньяк стаканами, истекал холодным потом и трясся от страха, ожидая людей из «Иокогама Спеши Банк». Знаешь, почему торгаш не вернул тебе печати перед тем, как удариться в бега?

Китаянка подняла на меня растерянный взгляд. В ее глазах плескалось искреннее непонимание.

— Потому что компромат на маньчжурских генералов — самый ликвидный товар в Харбине. Ты сильно ошиблась, доверив ценные вещи торгашу. Барыга — это не только род деятельности, это — состояние души. Хлынов хотел использовать бумаги как козырной туз. Задолжав японцам шестьдесят тысяч иен, наверняка планировал выгодно продать информацию или начать шантаж самого маршала, чтобы закрыть кредитную дыру. Но потом страх за свою жизнь оказался сильнее, да и на горизонте нарисовался князь Арсеньев с шикарным предложением. Хлынов взял деньги и шустро рванул прочь из Харбина.

Манью судорожно сглотнула. Ее выдержка окончательно уступила место горькому осознанию реальности.

— Выходит… он предал память отца?

— В этой жизни все друг друга предают, как только запахнет жареным, — ответил я коротко.

Поднялся из кресла, прошелся по кабинету. Мозг работал на максимальных оборотах, выстраивая схему.

— Ты не знаешь, где находится тайник. Верно? Конкретное место его расположения Хлынов никому не рассказал. Твои походы в особняк связаны на самом деле с этим. Поправь, если ошибаюсь. Пытаешься разыскать, куда барыга спрятал документы и печати. Проникаешь туда по ночам и лазишь по дому, пока все спят. Можешь не отвечать, я понимаю, что все именно так и обстоит. Ладно. Думаю, поступим следующим образом. Сегодня отправимся на поиски вместе, ночью. Ступай.

Я кивнул в сторону двери.

— Пока займись обычными повседневными делами. И чтобы без самодеятельности. Одна в этот туннель не суйся. Если Хондзё или его люди поймают тебя в доме, имей в виду, спасать не стану.

Манью молча поднялась со стула, одернула засаленную ткань фартука. Ни жеста, ни слова на прощание. Развернулась и вышла, чеканя шаг так, словно под ее подошвами был не скрипучий деревянный пол конторы, а мои кости.

Я тяжело выдохнул, с силой потер переносицу. Голова слегка гудела от переизбытка новых вводных. Встал на ноги, накинул шубу, покинул кабинет. Тимоха, как я и думал, обнаружился в коридоре. Провожать китаянку обратно он не стал, ждал моего появления.

Мы спустились на первый этаж, вышли на улицу. Я велел вахмистру найти Еремея, чтобы тот запрягал Марусю. Сам двинул к столовой. Сейчас нужно переключиться на текущие вопросы. Предстоящая разведка и поиск компромата — это важно, но бизнес сам себя не построит.

Соломон Маркович обнаружился за крайним длинным столом. Старый лис сидел в полном одиночестве, обеими руками бережно обхватив пузатую глиняную кружку, от которой вверх поднимался ароматный травяной пар. Рядом стояла пустая миска. Пироги были съедены до последней крошки.

Увидев меня, ростовщик не стал суетиться, вскакивать или бежать навстречу. Он медленно поднес кружку к губам, сделал несколько глотков, наблюдая за мной через край.

— Выглядите так, князь, будто только что нашли золотой империал в куче конского навоза, — негромко произнес Блаун, когда остановился возле него. — И теперь напряженно соображаете, каким образом его оттуда достать, не испачкав белые перчатки.

— Вы, как всегда, пугающе проницательны, Соломон Маркович, — хмыкнул я.

Присаживаться за стол не торопился, потому как времени на отдых нет. Только успеваю решить один вопрос, ему на смену появляются два следующих.

— Ой, я вас умоляю, — еврей со стуком поставил кружку на стол. — Соломон слишком давно живет на этом свете. Но вы же мне ничего не расскажете, верно? Будете держать в неведении?

— Верно, — согласился я. — Пока это сугубо личное дело. Поговорим, когда появится реальный предмет для обсуждения.

Блаун понимающе пожевал губами, смахнул невидимую соринку с рукава своего пальто.

— Как скажете, Павел Александрович. Меньше знаешь — крепче спишь. Хотя в нашем прекрасном городе здоровый сон давно стал непозволительной роскошью. Едем?

— Едем, — ответ вышел коротким и сдержанным. — Производство вот-вот заработает в полную мощь, а нам банально не во что разливать продукт.

Тимофей ждал нас у выхода из столовой. Он успел где-то отхватить пирожок с мясом и теперь энергично запихивал его себе в рот. По моему настрою пластун понял, что нормальный обед светит нескоро.

Увидев нас с Соломоном, Тимоха разом заглотил остатки сдобы, вытер густые усы тыльной стороной ладони.

— Еремей! — зычно гаркнул пластун на всю лесопилку. — Подавай!

Извозчик моментально подогнал пролетку прямо к пакгаузу. Мы быстро загрузились внутрь. Тимоха привычно взгромоздился спереди, рядом с Еремой. Мы с Соломоном устроились на заднем сиденье.

— На Пристань, Еремей, — скомандовал я.

Пролетка тронулась с места, выехала с территории через парадные ворота, которые прямо перед нами открыли караульные.

— Соевый фабрикант, к которому мы направляемся… — нарушил молчание Блаун, пряча нос в поднятый воротник пальто. — Человек весьма тяжелый. Упрямый, как маньчжурский мул.

— Думаете, откажется продавать стекло? — прищурился я.

— Не откажется, — уверенно качнул головой еврей. — Если мы предложим правильную цену. Но торговаться этот поц будет за каждую монету так, словно отрывает кусок от собственной печени. Придется попотеть.

— Торговаться мы умеем, — процедил сквозь зубы.

Впереди уже маячили серые, обильно коптящие низкое небо трубы портовых заводов Пристани. Пролетка подпрыгивала на ухабах, а в голове билась только одна четкая, холодная мысль. Сначала закроем вопрос с тарой и бизнесом. А ночью… Ночью я отправлюсь в этот чертов особняк. На уши все переверну, но разыщу документы и печати.

Глава 20

Скрип колес затих, пролетка поравнялась с длинным рядом приземистых складских построек. Ледяной ветер с Сунгари тут же забрался под воротник шубы. В лицо без перерыва летела колючая снежная крошка. Будто где-то неподалеку растолкли здоровенный кусок льда и теперь щедро сыплют им во все стороны. Направление этого чертового ветра угадать не получалось, потому что он дул отовсюду. Куда ни повернись — везде мелкая снежная хрень.

Покрутил головой по сторонам, оценивая обстановку. Пристань, конечно, местечко знаковое. Торговое, рабочее и криминальное брюхо Харбина, намертво привязанное к речному порту и железной дороге. Добротные пакгаузы красного кирпича, возведенные русскими инженерами еще при царе, соседствовали здесь с покосившимися деревянными навесами и пестрыми иероглифами, изображенными на вывесках. Под копытами лошадей хрустело плотное месиво из смерзшегося снега, конского навоза и черного угольного шлака.

Район кипел, бурлил, словно адов котел. Мимо нашей повозки прошла вереница китайских кули. Чернорабочие в драных синих ватниках и матерчатых тапочках волокли на бамбуковых коромыслах неподъемные тюки с прессованной соей. Что интересно, лица у них были совершенно спокойные, даже какие-то флегматичные, будто тяжелая работа, которой так-то должна заниматься тягловая скотина, — совершенно обыденное дело. Эти люди пахали здесь за горсть медяков, но не тратили время на пустые страдания из-за своей, прямо скажем, поганой жизни. Впрочем, мне кажется, они о таком даже и не думали. Где родился, там и пригодился — вот основная философия, которой следовали местные.

Чуть поодаль, сторонясь громыхающих телег с тяжелым грузом, брел худой мужчина. Судя по всему — русский. Об этом свидетельствовало европейское лицо с тонким, аристократическим профилем и сильно истрепанная кавалерийская шинель со споротыми погонами. Скорее всего, бывший офицер императорской армии.

Он с трудом тащил санки, груженные колотым речным льдом. Странная история — возить лед с реки и продавать его. Но тем не менее товар этот и правда был востребован в рыбных лавках. Его использовали для хранения свежей рыбы.