Павел Барчук – Маньчжурский гамбит. Том 4 (страница 37)

— Господин Блаун, товар стоит своих денег. Вы сами знаете… — запричитал Фухай.

— Я знаю, что вы держите меня за идиота, — перебил его Соломон. Выражение лица ростовщика изменилось в одно мгновение. Как и голос. Больше не было ни доброты, ни благодушия. — Это делает мне больно, дорогой друг. Вы говорите за соевый соус? Прекрасно. Понимаю. Но… скажите, глубокоуважаемый Фухай, ваш кузен из таможенного управления, господин Вэй, уже решил проблему с той неучтенной партией бобов, которая чудесным образом растворилась по дороге из Чанчуня на прошлой неделе? Маршал Цзолинь, как мне шепнули весьма осведомленные люди, крайне ревностно следит за налоговыми квотами. Ему сильно не по душе, когда кто-то пытается нагреть свой карман за казенный счет.

Китаец побледнел. Так же резко, как изменился настрой Соломона. Глазки-бусинки тревожно забегали, упитанные щеки грустно опустились вниз.

— При чем здесь мой брат? — выдавил фабрикант, теряя остатки уверенности. — Это стекло…

— Стекло вам совершенно ни к чему, — ростовщик снова без малейшего пиетета оборвал китайца. Затем подошел к нему вплотную, похлопал по плечу. — Видите ли, мой друг, мы все прекрасно понимаем, что тара Пьянковых не подходит для соуса. Для вас это — хрупкий, но тяжелый мусор. Он занимает место, которое вам сейчас ой как нужно. Вы ведь ждете состав с зерном, верно? Насколько мне известно, буквально завтра. И куда вы будете разгружать это зерно? Под открытое небо? Знаете, господин Фухай, для меня ситуация выглядит следующим образом — это вы должны заплатить нам за то, что мы поможем освободить склад. Но!

Соломон Маркович резко вскинул руку, поднял вверх указательный палец.

— Заметьте, я и мой партнер ведем себя чрезвычайно вежливо. Пришли, договариваемся, готовы предложить разумную цену.

Блаун сокрушенно вздохнул, развернулся вполоборота, разглядывая штабеля ящиков.

— И знаете, что еще меня беспокоит? Недавно муниципалитет выпустил новые предписания по пожарной безопасности складских помещений. Вы читали? Строжайшие правила. Деревянные перекрытия, горы старой стружки в ящиках… Спичка упадет — полыхнет до самого неба. Боюсь, инспектор Линь, с которым мы вчера пили чай, будет вынужден выписать вам колоссальный штраф. А может, и вовсе опечатает пакгауз до устранения нарушений. Это же такие убытки. Страшно подумать. Кстати…

Соломон Маркович снова посмотрел на китайца. Подался вперед, понизил голос и доверительно продолжил:

— Пожар возникает мгновенно. Вы знали? Достаточно однажды ночью случайному прохожему разлить возле вашего склада немного масла. Ой вей… — ростовщик покачал головой. — Будет очень жаль, когда вы останетесь безо всего…

Лоб Фухая покрылся испариной. Намек ростовщика был прозрачнее пьянковского стекла. Соломон элегантно, без единого ругательства или крика, загнал китайца в угол. Упоминание махинаций с налогами и прямая угроза натравить пожарную инспекцию сделали свое дело. Ну а откровенный намек на «случайный» пожар закрепил успех. Фабрикант понял: если он упрется, еврей играючи пустит его по миру.

— Две тысячи… — хрипло пискнул хозяин склада, вытирая лоб рукавом халата.

Соломон Маркович укоризненно цокнул языком.

— Господин Фухай, ну что с вами делать? Вы опять расстраиваете старого больного человека. Пятьсот иен. За всю партию целиком. Освобождаете место под свои бобы, избавляетесь от пожарной угрозы, а я забываю дорогу к инспектору Линю. И могу с уверенностью пообещать, что в ближайшие полгода у вас вообще ничего не случится. Если, конечно, сами не натворите дел. Соглашайтесь, пока я не вспомнил еще какую-нибудь печальную историю из жизни ваших родственников.

Китаец сдулся окончательно. Плечи его поникли, вся спесь улетучилась. Остался лишь животный страх перед влиянием серого кардинала Харбина.

— Пятьсот… Я согласен, господин Блаун, — пробормотал он, глядя в пол. — Только ради нашей дружбы и вашего прекрасного самочувствия.

— Вот и чудненько! — Соломон расплылся в счастливой улыбке, довольно потер ладоши. — С вами всегда приятно иметь дело, господин Фухай. Князь…

Ростовщик посмотрел на меня, сделал широкий жест в сторону соевого фабриканта.

— Посмотрите, какой хороший человек наш друг. Широчайшая душа у него. Он ведь понимает, что нам не только нужен сам товар, нам нужны люди, которые его доставят. Искать телеги, грузчиков… Это такая морока. Кули господина Фухая прямо сейчас аккуратно загрузят ящики на его же подводы и привезут их к вам на лесопилку. Бесплатно, разумеется. В качестве благодарности за нашу многолетнюю дружбу. И за возможность познакомиться с одним из самых известных людей Харбина…

Ростовщик снова наклонился к китайцу.

— Вы же знаете, насколько громко сейчас звучит имя князя Арсеньева. Цените возможность заполучить его хорошее отношение. И поверьте, — еврей многозначительно усмехнулся. — Плохое отношение князя Арсеньева вы вряд ли переживете…

Соевый фабрикант бросил в мою сторону испуганный взгляд, обреченно кивнул. Возражать он больше не смел.

Я стоял молча, наблюдал за виртуозной игрой Соломона и мысленно аплодировал. Блестящая работа. Идеальный шантаж, упакованный в бархатную обертку чисто еврейской вежливости. Старый лис в очередной раз доказал свою полезность на двести процентов.

Глава 21

Я велел Тимохе отсчитать нужную сумму и передать деньги Фухаю. Вахмистр, как всегда, исполнял роль моего финансового сопровождающего. Китаец принял купюры трясущимися руками, и тут же побежал раздавать команды рабочим. Торопился так, что чуть не упал по дороге.

— Браво, Соломон Маркович, — негромко произнес я, когда мы вышли из пакгауза на морозный воздух. — Вы забрали нужный нам товар за пять минут разговора. Так технично, что фабрикант еще остался благодарен за отсутствие возможных проблем. Горжусь вами.

Ростовщик скромно потупил взор, поправляя меховой воротник пальто.

— Ой, Павел Александрович, скажете тоже. Доброе слово и знание чужих грешков открывают любые двери быстрее, чем ваш любимый «Маузер». Зачем ломать стены, когда можно просто найти нужный ключик? Идемте к пролетке, здесь слишком холодно для моих старых и больных суставов.

Еремей ждал нас у обочины, приплясывая на снегу возле Маруси. Мы забрались в экипаж, Тимофей привычно занял место на облучке. Пролетка дернувшись покатила прочь от пропахших соей и углем портовых складов.

Сделка завершилась идеально. Тара куплена, проблема с упаковкой решена. Теперь можно сосредоточиться на следующих шагах.

Я принялся мысленно выстраивать вторую половину дня. Если конкретно, теперь меня волновал Гастон, упомянутый Михаилом. Думаю, нужно разыскать француза как можно быстрее. Если верить Манджгаладзе, образ жизни этот тип ведет весьма опасный. По закону подлости танкиста могут замочить в какой-нибудь пьяной драке прямо сегодня. Тогда придется искать новую кандидатуру, а это не так просто. В Харбине 1920 года знатоков французских танков не так уж много.

Однако погрузиться в расчеты, просчеты и планирование мне на дали. Соломон Маркович после удачного посещения фабриканта был настроен пообщаться. Причем, как оказалось, на одну конкретную, наболевшую тему.

Ростовщик внезапно тяжело, с надрывом вздохнул. Звук получился таким трагичным, словно еврей только что потерял весь свой капитал.

— Князь, — начал он тихим, грустным голосом. — Вы даже не представляете, какое горе поселилось в моем доме. Отцовское сердце просто разрывается на куски.

Я напрягся, приготовился к плохим новостям. Если уж Блауна с его связями и возможностями что-то беспокоит, значит дело дрянь.

— Что случилось, Соломон Маркович? Кто-то угрожает вашей семье?

— Хуже, Павел Александрович. Гораздо хуже, — Соломон снова вздохнул и покачал головой. — Моя девочка… Моя замечательная Рахиль, у которой голова работает как лучший швейцарский арифмометр… Она больна. Причем болезнь эта страшнее любой холеры.

Тимофей на облучке вздрогнул. Конечно, он прекрасно слышал наш разговор, потому как ростовщик не пытался понизить голос, а наоборот говорил достаточно громко. Так понимаю, чтобы вахмистр тоже был в курсе. Думаю, Тимохе немалых сил стоило не обернуться и не наброситься на Соломона Марковича с расспросами.

— Больна? — нахмурился я. — Так давайте отправим к ней Сергея Петровича. Наш доктор…

— Доктора тут бессильны, князь, — перебил меня Соломон. В его глазах горел праведный отцовский гнев. — Вчера захожу вечером в контору. Рахиль должна была сверить цифры последних векселей. И что я вижу? Бухгалтерская книга закрыта! Моя девочка сидит у окна, смотрит на замерзшее стекло и вздыхает. Вздыхает так глубоко, что пламя свечей гаснет! А в руках у нее… — ростовщик сделал страшные глаза. — В руках у нее томик стихов Гумилева! Стихов, князь! Вы ведь знаете, в каком случае юные девушки читают стихи?

Я моргнул, пытаясь переварить услышанное. Не то, чтобы меня удивила сама ситуация, скорее отношение к ней Соломона. Не думал, что любовь к поэтам серебряного века — признак серьезного заболевания.

— Стихи? — переспросил на всякий случай. Вдруг не до конца понял причину страданий ростовщика.

Когда он заговорил о проблемах, я ожидал реально что-то пугающее, а тут — всего лишь Гумилев. К его творчеству, конечно, можно относиться по-разному, но видеть в этом признаки беды — по меньшей мере странно.