Павел Барчук – Маньчжурский гамбит. Том 4 (страница 38)

— Именно! — Блаун в сердцах хлопнул себя по колену. — Она читает романтическую чепуху про капитанов и жирафов, витает в облаках и совершенно не думает за гешефт! Моя практичная Рахиль! Я вам клянусь, князь, какой-то шлимазл запудрил девочке голову. Какой-то голодранец напел ей романтических глупостей в уши! — Соломон покачал головой, — И знаете, что самое ужасное? Этот подлец явно бывает в моей лавке. Рахиль — приличная барышня, она почти никуда не выходит из дома. Если ей и случается отправиться на прогулку, то как правило, в сопровождении. Моем или моего доверенного лица. Значит, змей-искуситель притащил свое дьявольское яблоко прямо ко мне на порог.

Тимофей напрягся еще больше. Его уши, торчащие из-под малахая, сделались практически свекольного цвета.

— Если я только узнаю… — голос Соломона стал угрожающим, — Если только найду того поца, который посмел крутить романы с моей дочерью… Лично оторву ему все выступающие части тела. Медленно. Ржавыми плоскогубцами. И мне плевать, кто он такой!

Тимоха издал странный, булькающий звук. То ли подавился воздухом, то ли попытался кашлянуть, но вышло нечто среднее между писком сильно охрипшей мыши и стоном медведя. Он внезапно проявил колоссальный интерес к упряжи Маруси, наклонившись вперед так низко, что едва не свалился с облучка.

Я едва сдерживал рвущийся наружу смех. Картина складывалась фееричная. Суровый пластун, хладнокровно ломающий шеи японским солдатам, сидел ни жив ни мертв от страха перед старым ростовщиком. Причина романтической хвори Рахиль не вызывала сомнений — это наш вахмистр. Симпатия Тимохи давно перестала быть для меня секретом, да и дочь Блауна в последнее время начала отвечать казаку взаимностью. Правда, будучи девушкой умной, при отце она держалась отстраненно и строго. Зато стоило Соломону отвлечься, как Рахиль одаривала вахмистра такими выразительными взглядами, что тот моментально покрывался испариной.

По роковому стечению обстоятельств Тимоха умудрился из всех возможных вариантов выбрать самый неподходящий. Сердце старого вояки целиком и полностью принадлежало Рахиль, а вот разум отчаянно бил в набат. Для православного казака закрутить роман с иудейкой, дочерью ростовщика — не просто скандал. Это полное крушение вековых устоев. Кровь предков бунтовала против подобного союза. Столетиями казаки презирали торговцев-иноверцев, считая их чужаками, а тут такая оказия. Разумом вахмистр прекрасно понимал абсолютную невозможность этих отношений. И от четкого осознания непреодолимой пропасти между ними робел в присутствии девушки еще сильнее, превращаясь из опасного пластуна в неуклюжего подростка.

Сохраняя на лице абсолютно серьезное выражение, я сочувственно кивнул Блауну.

— Полностью разделяю ваше негодование, Соломон Маркович. Это возмутительно. Можете на меня рассчитывать. Если этот мерзавец не успокоится, лично прослежу, чтобы он понес самое суровое наказание.

Вообще, ложью в чистом виде мои слова не являлись. «Мерзавца» и правда ждет наказание, вздумай он проявить к Рахиль чуть больше активности. Тимоха этот расклад прекрасно знает. Хотя подобное развитие событий маловероятно — вековые барьеры в голове пластуна держат оборону крепче любого гарнизона.

— Вот! — Соломон Маркович радостно встрепенулся и посмотрел на меня с надеждой, — Именно об этом я и хотел просить вас, князь. Знаете, у меня обширные связи, но все они не подходят для решения столь деликатного вопроса. Вернее, даже просить не вас, а вашего Тимофея. Могли бы вы поручить господину вахмистру приглянуть за Рахиль и попытаться вычислить того подлеца, который кружит ей голову?

Тут даже меня проняло. Старый лис просит медведя караулить мед.

— Эм… как вы себе это представляете, Соломон Маркович? — осторожно поинтересовался я.

— Все очень просто! Тимофей в ближайшие дни будет сопровождать Рахиль во время прогулок и походов по магазинам. Я скажу дочери, что таким образом хочу развеять ее грусть. Предмет воздыханий непременно объявит себя. Это ведь уникальная возможность продолжить пудрить бедной девочки мозги. Ваш Тимофей умеет видеть скрытое, он непременно вычислит гада. Господин вахмистр, — Ростовщик окликнул пластуна, — Вы ведь не откажете в помощи бедному отцу?

Тимоха снова издал трудноопределимый звук, судорожно дернул плечом и хрипло, не оборачиваясь, выдавил:

— Т-так точно… Отыщем… Накажем…

Я прикусил губу, чтобы не засмеяться в голос. День определенно стал более интересным.

Через десять минут Еремей остановил пролетку у знакомой вывески на Артиллерийской улице. Мы сначала завезли домой Соломона Марковича.

Морозный воздух моментально ворвался под кожаный тент, стоило лишь откинуть полог. Ростовщик с кряхтением и причитаниями выбрался на тротуар, в голос проклиная маньчжурскую погоду. При этом выглядел старый лис весьма довольным. Он решил вопрос с закупкой тары, убедился, что проблемы с губернатором Бао меня не пугают, заручился обещанием насчет неизвестного ухажера Рахиль — разве можно грустить при таком потрясающем раскладе?

Прежде чем окончательно попрощаться, еврей бросил полный надежды взгляд на Тимофея. Пластун в этот момент старательно делал вид, что невероятно увлечен изучением собственных ладоней.

— Жду вас завтра, господин вахмистр, — произнес Соломон. — Рахиль подготовит списки покупок и отправится по магазинам. Будет просто замечательно, если вы найдете время сопроводить мою беззащитную девочку.

Насчет беззащитной я бы, конечно, поспорил. По мне — Рахиль Соломоновна вполне себе активная особа. Думаю, приди в голову кому-то причинить ей вред, дочь ростовщика сможет за себя постоять.

Пластун издал сдавленный хрип затем нервно оглянулся на меня, требуя поддержки.

— Соломон Маркович, — пришлось вмешаться, — Давайте посмотрим, что будет завтра. Я обещал вам помощь Тимофея, от своих слов не отказываюсь. Но в свете тех обстоятельств, о которых нам сегодня сообщил господин Чэнь, загадывать наперед будет опрометчиво.

— Конечно-конечно, — Блаун несколько раз кивнул, — Вы полностью правы, князь. Как говорится, доживем до завтра.

Мы распрощались, экипаж тронулся вперед. До самой лесопилки ехали молча. Тимофей остался на облучке, перебираться на освободившееся место не стал. Наверное, переваривал свалившееся на него «счастье». Ловить самого себя — это весьма презабавный процесс.

Мои же мысли занимала совершенно иная проблема. Французский танк, надежно укрытый брезентом в товарном вагоне, требовал к себе внимания. Техника такого уровня — мощнейший козырь, но без толкового специалиста он быстро превратиться в бесполезную груду мертвого железа.

Ворота открылись, как только мы подъехали к базе. Охрана увидела нас издалека, сразу приготовилась встречать «его сиятельство». Я велел Еремею задать Марусе овса, но не распрягать, и вместе с Тимофеем направился в столовую. Сначала требовалось перекусить.

Закончив с поздним завтраком, мы двинули в контору. Манджгаладзе обнаружился в «офисе» на первом этаже. Грузинский аристократ сидел за массивным дубовым столом, переписывал какие-то инвентарные ведомости Селиванова, выводя каллиграфические буквы стальным пером. Увидев нас, он отложил работу, промокнул чернила пресс-папье.

— Собирайтесь, Михаил, — с порога озадачил я переводчика. — Настал черед заняться нашим бронированным приобретением. Вы упоминали некоего Гастона. Пришло время познакомиться с этим героем Западного фронта лично.

Князь слегка поморщился, поправляя узел галстука. Перспектива тащиться в самое жопное место Харбина его не радовала. Однако спорить или задавать лишние вопросы он не стал. Шустро накинул выписанную ему Шаховской теплую бекешу, нахлобучил ондатровую шапку.

— Должен предупредить, Павел Александрович, — произнес Манджгаладзе, пока мы спускались с крыльца к ожидающей пролетке. — Местечко, куда нам предстоит наведаться, отличается весьма дурной репутацией. Настоящая клоака, даже по меркам этого города. И поверьте, я вовсе не преувеличиваю.

— Удивили, — хмыкнул я, запрыгивая на сиденье. — В Харбине добрую половину районов можно с чистой совестью называть клоакой. Куда конкретно едем?

— На окраину Нахаловки, ближе к речным докам, — пояснил грузин, устраиваясь рядом. — Там процветает одно злачное заведение. Владеет им грек по фамилии Пападопулос. Трактир называется «Убежище». Хотя, учитывая контингент, который там бывает, название звучит скорее как злая насмешка.

Тимофей, снова занявший место на облучке рядом с Еремеем, недовольно покачал головой.

— Опять по притонам шастать, ваше сиятельство. Ну разве это подходящее дело для князя? — пробурчал казак. — Никакой спокойной жизни.

— А что там за контингент? — поинтересовался я, игнорируя ворчание вахмистра. — Местная шпана? Ворье?

— Хуже, Павел, — Михаил вздохнул. — В «Убежище» собирается самый разношерстный интернациональный сброд. Наемники, дезертиры, списанные легионеры, контрабандисты и портовые крысы всех мастей. Гастон там практически прописался. Француз пьет горькую с утра до вечера. Если вдруг не найдем его на месте, хозяин-грек точно подскажет, в какой ближайшей канаве искать нашего танкиста.

Еремей, когда услышал, куда нам предстоит ехать, принялся вздыхать и всем своим видом изображать страдание. Но возражать моему распоряжению, конечно же, не рискнул. Он послушно стегнул лошадь, экипаж выкатился за территорию лесопилки.