Паулин Ленц – Aurental. Volumen II: Saeculum virti et silentii (страница 38)

– Но стало. – Лирхт схватил его за грудки. – Ты хотел привязать? Теперь попробуй отвязать.

Паулин застонала. Сквозь губы – хрип. Из уголка рта снова потекла слизь. Её руки дёрнулись, как у куклы с разорванными нитями. Кольцо на пальце – потемнело.

– Помоги ей, Готье, – прошептал Лирхт. – Не мне. Не себе. Ей.

– Мне нужна лаборатория. Закрытая. Герметичная. Ты не понимаешь, что она носит.

– Тогда объясни. Пока я не вдавил тебе череп в колбу.

Готье отступил, тяжело дыша. Его глаза – стекло. Внутри – страх. Но не за себя.

– Это была не просто новая формула. Это был… – он замолчал. – Фрагмент. Эмбрион связки. Связь, которую нельзя разорвать.

– Ты внедрил в неё живое?

– Не совсем. Но да. Это существо формируется из её крови. Из её силы. Оно питается ею. И отражает её. Оно… её тень.

Лирхт сжал кулаки. Но не ударил. Только выдохнул.

– Удали её.

– Это не опухоль. Не яд. Это уже часть её. Операция – равна расчленению.

Паулин открыла глаза. На мгновение. Они были не её. Чёрные. Без радужки.

– Готье… – голос был сиплый. – Внутри… оно поёт.

Лирхт отшатнулся. А Готье – замер. Вся кровь ушла с лица.

– Она слышит его, – выдохнул он. – Значит, оно созрело быстрее.

– Что это значит?

– Значит, выбора больше нет. Либо оно… – он не договорил. – Либо она.

Паулин снова пошевелилась. Резко. Вскинулась, будто в теле прорезалось новое звено. Рука – на край стола. Веки – опущены. Дыхание – сбивчивое, но осознанное.

Она села. Медленно. Подняла взгляд.

– Где он?

Готье не успел ответить. Она уже встала. Шатко – но встала. Лирхт потянулся, чтобы удержать, но она отбросила его руку одним движением.

Подошла к Готье. Плотно. На расстояние удара.

– Я предупреждала, – тихо.

Он смотрел на неё, не отводя взгляда. Ни страха. Ни раскаяния. Только усталость. Только странная, дикая связь, натянутая до предела.

И тогда она сделала это.

Ударилась лбом о его лоб – резко, точно, с глухим звуком кости о кость. Он не ожидал. Отшатнулся. Голову отбросило назад.

– Пусть у тебя тоже поболит, – прошептала она. – Как у меня сейчас.

Кровь выступила на её лбу. Едва заметная. Но настоящая.

Он выдохнул. Тихо. И впервые – не ответил.

Паулин стояла, дрожа. И всё же – прямо. Как будто в этот момент тело снова стало её. Хоть на секунду.

– Никогда больше не делай ничего без моего слова, – добавила она. – Даже если это будет последнее, что я скажу.

Готье кивнул. Молча. Но взгляд его был другим. Слишком тихим. Слишком живым.

А Лирхт стоял в тени. И знал: между ними что-то проросло – ещё до вещества, ещё до этой боли. Что-то, что теперь не выжечь.

Паулин зажмурилась. Провела рукой по виску. И вдруг выдохнула – не зло, не в ярости. А с усталой досадой:

– Вот дерьмо… – прошептала. – Этот голос громче, чем Симба и Безымянная вместе взятые.

Она села прямо на лабораторный стол. Кровь с губ уже подсохла, волосы сбились в беспорядок, но глаза – вновь её. Усталые, трезвые, цепкие.

– Только этого мне и не хватало, – добавила. – Новый сосед в голове. Без спроса. С песнями.

Лирхт подошёл ближе. Его рука легла ей на плечо. Осторожно.

– Мы вытащим это, – сказал он. – Что бы это ни было.

Паулин не ответила. Только посмотрела на шприц на полу. Долго.

– Ты создаёшь слишком многое, что не умеешь уничтожать, – произнесла она. – Пора научиться.

Паулин медленно повернула к нему голову. Губы – сухие. Взгляд – чистый, но без прощения.

– Это усиление, да? – произнесла она, почти шёпотом. – Той самой личинки, которую я уже однажды подавила?

Она перевела взгляд на Готье.

– Ты знал, что она осталась. Что она ждёт. И ты… подкормил её. Пробудил. Под предлогом «связки».

Готье молчал. Только пальцы сжались в кулак.

Она резко вдохнула, скривилась. Провела рукой по шее, будто что-то под кожей двигалось. – Господи… – прошептала она с досадой. – Опять этот зуд.

Пальцы – вдавились сильнее. Она почесала кожу чуть ниже уха, словно надеялась выдрать то, что шевелится внутри.

– Он будто специально ждёт, когда я устану, – пробормотала. – Или когда Готье рядом.

Она не посмотрела на него. Только усмехнулась коротко, почти беззвучно. В комнате повисло напряжение, как перед судом.

Лирхт подошёл ближе, сдержанный.

– Мы отрежем это. Любой ценой.

– Поздно, – отозвалась Паулин. – Оно уже не только во мне. Оно – обо мне.

На секунду – тишина. Лишь капля крови на полу, только шум лампы, и сухое дыхание Лирхта.

А потом – Готье рассмеялся.

Тихо. Низко. Сначала – как выдох. Затем громче. Искажённо. С надрывом. Голос сорвался, дрогнул, и вдруг стал похож на треск стекла, через который рвётся восторг.

– О, конечно… Конечно оно о тебе, Паулин. – Он говорил, как будто вкус ощущал.

– Как же иначе? Оно родилось из твоего упрямства, из твоей крови, из всех этих… – он повёл рукой, – подавленных вещей, которых ты не хочешь в себе признавать.

Он сделал шаг вперёд. Усмехнулся.

– Ты думаешь, я – безумен? А может, я просто первый, кто понял: ты – не носитель. Ты – источник. Оно живёт, потому что ты жива. Оно говорит, потому что ты молчишь. Оно царапает изнутри, потому что ты не позволила мне – прикоснуться.

Лирхт резко шагнул вперёд, но Паулин подняла руку, остановила.

– Нет, – тихо. – Пусть выскажется. Это… его исповедь.

Готье тяжело дышал. Волосы сбились, глаза – горели.

– Твоя кожа – пергамент. Твои вены – чернила. Я просто… записал. И теперь ты жалуешься на зуд?