Паулин Ленц – Aurental. Volumen II: Saeculum virti et silentii (страница 34)

– А я – я вся из тебя. И я всегда рядом. Даже когда ты не хочешь. Особенно – когда не хочешь.

Паулин села. На подоконник. Спина прямая. Дыхание ровное. Но внутри – холод.

– Ему больно, – шептала Симба. – Сделай ещё. Сделай, чтобы болело больше. Я люблю, когда мужчины ломаются. Они потом слаще.

Тишина затянулась.

– Уйди, – прошептала Паулин.

– Уже внутри, – сказала она. – Я же часть тебя. Ты сама позволила.

– Нет.

– А кто принял укол с улыбкой? Кто поднял голову, когда игла вошла в кожу? Кто смотрел в глаза тому, кто хотел тебя забрать, и сказал – мне это нравится?

Паулин зажмурилась.

– Ты горишь, Паулин, – прошептала Симба. – Я чувствую. И мне так хорошо рядом.

Паулин открыла глаза.

Тогда смотри внимательно. Я сожгу и тебя. Если захочу.

Тишина. Только тень у зеркала дрогнула. Как будто кто-то уходил. Не проиграв – но затаившись.

Паулин осталась одна.

Снова.

Но теперь – уже не до конца.

ГЛАВА 21. Наследие

Готье работал молча. В лаборатории не было ни звуков, кроме тихого постукивания стекла, шума капель и дыхания, которое он сдерживал. Перед ним – расплавленные компоненты, стабилизатор, фильтр из серебряных нитей и кристаллизатор, который он модифицировал сам. Стеклянные пробирки стояли в ряд, как солдаты. Одну за другой он наполнял новым раствором: прозрачным на первый взгляд, но с оттенком зелёного света, который появлялся лишь под определённым углом. Paurel – формула, которую он совершенствовал годами. На этот раз он добавил связующий реагент – вещество, способное активировать участки мозга, отвечающие за эмоциональную зависимость. Связь. Привязанность. Подчинение. Всё, что невозможно было вырвать без боли. Он даже не улыбался. Только отмечал – дозы, реакции, задержки. Уравнения складывались в формулу власти.

Когда дверь открылась, он не удивился. Паулин вошла, как буря, без стука. С ногтями, окрашенными в чёрное. С лицом, на котором не было ни тени доверия. Только расчёт.

– Я чувствую, – сказала она сразу, – что ты что-то изменил.

Он повернулся. Его лицо было спокойно. Но рука – дрогнула.

– Прогресс, – ответил он. – Формула требует адаптации. Ты стала сильнее – её надо усилить.

Паулин подошла ближе.

– Ты усиливаешь не вещество. Ты усиливаешь то, что оно вызывает. Привязку. – Я не твой питомец, Готье. Не твоя кукла.

– Ты никогда не была куклой, – прошептал он. – Но ты же пришла. Значит, хочешь.

Она подошла к столу. Взяла одну из ампул. Держала в пальцах, как оружие.

– У тебя же целая армия. Обычные люди, ожившие куклы в царстве твоего отца. Твои братья. Твои сёстры. Играешься с ними сколько хочешь. – Зачем тебе я?

Он молчал. Взгляд – стеклянный. Внутри – пульсация.

– Ты ведь не закончил, – сказала она. Голос стал жёстким. – Не можешь. Ты всё ещё химичишь. Всё ещё хочешь добавить что-то новое. Даже сюда.

Она смахнула со стола три пробирки. Стекло разбилось, жидкость растеклась по полу. Готье вздрогнул – так, как не дрогнул бы от удара. Вскочил, схватил её за запястье.

– Не смей. Это результат месяцев. Это вещество, которое могло бы…

– Сделать меня твоей, – оборвала она. – Вещью. С зависимостью на твоё прикосновение.

Он смотрел на неё, дыхание рваное, взгляд – бешеный.

– Я не закончил, – прошипел он. – Ты не дала мне закончить.

Паулин вырвала руку. Сделала шаг назад.

– Я могу убить тебя. Прямо сейчас. И никто даже не вздрогнет.

– Тогда почему не убиваешь? – бросил он. – Почему стоишь?

Пауза.

– Потому что не хочу, – произнесла она наконец. И в этом голосе было не прощение. Не слабость. А признание – тяжёлое, ломающее. Побеждённая – впервые.

Он усмехнулся. Нервно.

– Вот и всё. Вот она – привязка.

Но Паулин вдруг остановилась у дверей.

– И что ты хотел туда добавить, Готье? – спросила она, не оборачиваясь. – В новый состав? Что ещё? Что бы сделало меня полностью твоей?

Он не ответил. Пауза стала ножом.

– А Люси? – спросила она. – Ты убрал из неё остатки моего вещества?

Тишина.

– Или она всё ещё ходит с фрагментом меня внутри? Сложенной дозой, привязкой, нуждой?

Он сжал челюсть. Лицо стало белым. – Я… дал ей другую формулу.

– Без моего следа?

Он не ответил. Она кивнула – медленно, с почти печальной ясностью. – Боишься, что уйдёт. Если забрать мой след – останется пустота.

Она взяла в руки последнюю ампулу. Поднесла к свету.

– Значит, всё, что ты строишь, – держится на осколке меня.

Она положила ампулу на край стола.

– Ты создал армию. Целый мир. А не можешь убрать одно: моё имя.

Она остановилась на полпути к двери. Повернулась, глядя прямо в него – как хирург в изъеденное опухолью тело.

– Ты не хочешь меня. Ты хочешь привязать к себе всех. Всех и сразу. Как будто боишься, что кто-то уйдёт первым.

Он хмыкнул. Смешок – почти детский.

– Ты что, ревнуешь?

Паулин подошла ближе. Лицо её стало ледяным.

– Мне мерзко. Даже не от того, что ты используешь меня. А от того, что ты используешь всех. Без разбору. Без меры.

Как будто если в тебя не смотрят – ты исчезаешь.

Он впервые отвёл взгляд.

– Я не ревную, Готье, – продолжила она. – Я просто впервые вижу, насколько ты пустой.

Ты не хочешь любви. Ты хочешь удержания. В любой форме. Даже в самой отвратительной.

Он хотел что-то сказать. Оправдаться. Возразить. Но не успел.