Паулин Ленц – Aurental. Volumen II: Saeculum virti et silentii (страница 26)
– И зачем мне вообще помощник?
Максвелл, не сбившись с дыхания, шагнул ближе.
– Ты мне кое-что должна. Помнишь?
Она замерла.
Ненадолго. Но тишина стала другой.
– Да, – сказала она наконец. – Да, я помню.
И добавила, уже почти с сожалением:
– Извини, мальчик.
Из неё вырвалось нечто.
Не свет. Не дым. А нечто, что пахло металлом и старой болью. Тень – мужская. Узкая, высокая. Без лица. Но с узнаваемым силуэтом.
Максвелл не двинулся. Только прошептал:
– Папа?
Тень кивнула. Не по-человечески. Медленно, как если бы время больше не принадлежало плоти.
Паулин стояла спокойно. Не дрожала.
– Я не разрушила его, – сказала она. – Просто удержала. Он был не готов уйти. А ты был не готов остаться без него.
Максвелл закрыл глаза.
– Спасибо, – сказал он.
И в этом голосе было не облегчение, а тяжесть.
Тень посмотрела на сына в последний раз. Потом – отступила. И вернулась в Паулин.
Без сопротивления.
Без вспышки.
Как будто всегда жила там.
Позже, когда Максвелл ушёл, Лирхт остался.
– Ты могла отдать ему душу.
– Нет, – ответила она. – Душа – не плата. Душа – это якорь. Он бы потонул.
– Он теперь будет рядом.
– Но уже не за отца. А за себя.
– Он всё равно не готов.
– Никто не готов, – сказала она. – И никто не получает второй шанс просто так.
Они разошлись в разное время.
Он – на юг.
Она – в центр.
Там, где будет удар.
Где не будет пощады.
Где всё станет видно.
Он задержался. Не ушёл сразу, как другие.
Максвелл стоял на пороге, словно колебался, но в голосе звучало уже не мальчишество, а чтото, почти взрослое:
– Слишком много времени прошло. Ты не знаешь больше этот мир.
Паулин прищурилась. Не злобно – устало. Как смотрят на человека, который надел чужую форму и думает, что стал солдатом.
– Думаешь, ты знаешь?
– Я здесь. Я внутри. Я вижу, как всё изменилось. Ты – нет. Ты играешь по старым правилам. А тут уже никто не играет. Тут просто выживают.
– Красиво сказано, – хмыкнула она. – Но ты всё ещё говоришь не со мной.
– Тогда с кем?
– С ним, – голос её стал жёстким. – Ты не мой помощник. Ты помощник моего мужа. А это значит – ты всегда будешь стоять не напротив меня, а чуть сбоку. Чтобы в нужный момент вонзить иглу.
Максвелл побледнел.
– Это несправедливо.
– Жизнь вообще не подписывала с тобой контракт на честность.
Она прошла мимо, но он поймал её взгляд.
– Я не прошу быть рядом. Но я – здесь. И я буду помогать.
– Нет, – сказала она тихо. – Ты будешь наблюдать. Это максимум, что я разрешаю. Я слишком устала от союзников с двойной лояльностью.
Он сжал кулаки.
– Тебе не обязательно всё делать одной.
Паулин повернулась. Глаза – холодные, как отражение стали.
– А если обязательно?
Он замолчал.
Пауза. Воздух между ними – острый, как перед грозой.
– В следующий раз, когда решишь быть героем, – сказала она, – вспомни, что твой отец умер не за то, чтобы ты был рядом со мной. Он умер за то, чтобы я осталась одна. И не сломалась.
– Это… жестоко.
– Это правда.
Она пошла прочь, не оборачиваясь.
Максвелл остался стоять – и, впервые, не знал, на чьей он стороне.
Внизу город шептал.
Схемы были расставлены.
Контуры выгорели на стекле.
Паула возвращалась к себе – не в общежитие, не в казарму, не в дом.