Паулин Ленц – Aurental. Volumen II: Saeculum virti et silentii (страница 15)
– А мои дети? – прошептала. – Эстер? Элизиар? Ты ещё кормишь их ложью? Или они уже научились видеть сквозь неё?
Он напрягся. Но она продолжала:
– Потому что я чувствую. Они где-то рядом. Даже если не помнят. Даже если думают, что я – мертва.
Она улыбнулась. Почти нежно.
– Но я вернулась, Готье. И теперь это снова игра на выживание. Только я – помню всех. А они – не знают, кого ждут.
Он не двинулся, но пальцы на перчатке сжались – будто хотел вырвать из себя то, что начинало пробуждаться.
– Я… – голос предал его. Он выдохнул, как будто наконец сдался перед тем, что знал с самого начала. – Как же я скучал, Паулин.
Эти слова вырвались не как признание. Как исповедь. Он произнёс их с такой болью и тишиной, что даже воздух в комнате перестал двигаться.
Паулин вздрогнула.
– Ты… – начала она, но голос её сорвался. Она ожидала колкости, гнева, манипуляции. Но не этого. Никогда – не этого.
– Скучал по твоей жестокости, по твоей логике, по тому, как ты смотришь сквозь меня, – продолжал он. – По всему, что делало тебя… мной. Я думал, что убил это чувство. Но оно лежало под кожей всё это время.
Он провёл пальцами по её щеке, почти невесомо, как будто боялся разрушить иллюзию.
– Я скучал так сильно, что теперь не могу поверить, что ты стоишь передо мной. Что ты – это ты.
Паулин посмотрела на него, но что-то в ней дрогнуло. Она не знала, как реагировать. Она не верила. Не ему – себе. Не своему ответу – своей слабости.
И всё, что она смогла сказать, было:
Тогда держись за это. Потому что дальше – будет больнее.
Позже, в штабе, он стоял напротив Лирхта – спокоен, выровнен, как всегда, но с каким-то новым электричеством в голосе.
– Ты говорил, что она – нестабильный материал, – тихо начал Готье, глядя на панель с записями. – Но это не так.
Лирхт молчал, не вмешиваясь.
– Она… возвращается к себе. Не к Ориэлле, не к этой фарфоровой кукле, которую ты пытался встроить в свою систему, – продолжал Готье. – А к Паулин. И я чувствую это. Как по венам что-то движется. Как будто в ней снова пульсирует то, что не должно было выжить.
Он прошёлся по кабинету, не глядя в глаза собеседнику.
– Я не понимаю её. Я не могу просчитать, зачем она вернулась именно сейчас. Но я чувствую.
– Что именно ты чувствуешь? – спокойно спросил Лирхт.
Готье остановился. Долго смотрел в пол. Затем коротко:
– Жажду.
– Чью?
– Обоюдную.
Наступила тишина. В ней был огонь – не вспышка, а жара, от которой начинают плавиться старые убеждения.
– Если она сорвётся, – произнёс Лирхт, – ты не сможешь её остановить.
Готье впервые за долгое время улыбнулся. Горько. Почти с нежностью.
– Если она сорвётся, – тихо сказал он, – я пойду за ней.
Лирхт резко обернулся, его голос – не просто гнев, а выброс ярости, будто на мгновение исчез офицер и заговорил тот, кто слишком долго молчал:
– Ты что, вколол ей свою дрянь?
Готье не отреагировал сразу. Просто поднял на него глаза – спокойные, тяжёлые, с блеском, который давно был запретным.
– Да, – тихо произнёс он. – Вколол.
– ТЫ ВКОЛОЛ ЕЙ ФОРМУЛУ?! – Лирхт шагнул вперёд, кулаки сжаты, как будто хотел ударить. – После всего?! После Совета?! После того, ЧТО БЫЛО?!
– Да, – повторил Готье, уже не отворачиваясь. – И она… чувствовала.
Он подошёл ближе, но теперь уже его голос стал ниже – сталь под кожей.
И знаешь, что она сказала?
Лирхт молчал, только дышал тяжело, грудь ходила волной.
Готье наклонился чуть вперёд:
– Что я ей нужен. Что ты всю свою систему можешь выстроить на наблюдении, на угрозах, на изоляции, но она откроется только мне. Потому что во мне – пульс.
– Ты идиот, – прошипел Лирхт. – Ты думаешь, она играет в честную игру?
– Нет. – Готье усмехнулся. – Я знаю, что она играет. Но теперь она играет со мной.
Он развернулся и подошёл к двери, не оборачиваясь.
– И если ты попытаешься вмешаться… ты потеряешь не её.
– А кого? – холодно бросил Лирхт.
Готье замер у выхода.
– Себя.
И ушёл, оставив Лирхта в комнате, где воздух стал таким тяжёлым, что, казалось, стены вотвот начнут трескаться.
Лирхт влетел в помещение, дверь даже не хлопнула – она отскочила от стены, и только потом догнала себя с глухим ударом.
Он шёл быстро, как шторм. Как гнев, которому не нужен повод. Рука в перчатке схватила Паулин за горло, прижимая её к стене.
– Кто ты такая? – прошипел он в упор. – Что ты с ним сделала, а? Что ты с Готье сделала, тварь?
Паулин не моргнула. Не вздрогнула. Она смотрела снизу вверх, дыхание ровное, взгляд – как лезвие.
– Тихо ты.
(короткая пауза – и вполголоса, почти без эмоций)
– Этот болван совсем язык за зубами держать не умеет?
Лирхт отшатнулся, будто его ударили по лицу. Он замер, а потом резко отпустил её, но не отступил – просто стоял, стискивая кулаки.
– Ты играешь с огнём, – сказал он, и голос у него дрожал не от страха, а от того, что внутри него всё кипело. – Один раз ошибёшься – и я не остановлюсь.
Паулин, чуть потерев шею, хмыкнула.
– Ошибусь? – повторила она с усмешкой. – Ты опоздал лет на сто.
Она прошла мимо него, не глядя. Просто бросила через плечо:
Если тебя трясёт – значит, правда рядом. А это плохо. Особенно для тех, кто верит, что всё ещё держит поводок.
Лирхт остался стоять, как вкопанный. Её слова –
Что-то внутри дрогнуло.