Паулин Ленц – Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, saeculum natum (страница 8)

Она обернулась. Он стоял в дверях, тоже не в форме. Простая чёрная рубашка, рукава закатаны до локтей. Его тень вытягивалась вдоль стены.

– Спишь тоже в строевом темпе? – отозвалась она.

Он не улыбнулся. Только шагнул ближе.

– Ты убегаешь, – тихо сказал он. – Но только внутрь. А там теснее.

Она не ответила. Поставила сигару на камень и прижала ладони к перилам.

– Иногда мне кажется, – выдохнула Паулин, – что я сгорю изнутри раньше, чем эти войны доберутся до нас.

Он подошёл вплотную. Не касаясь. Только дыхание – ближе, чем слова.

– Горят не те, кто слабы. А те, кто не умеют отпускать. – Лирхт смотрел на неё так, будто разглядывал трещины в доспехе.

– Или тех, кого не отпускают. – Голос её сорвался, хриплый. – Ты же держишь всех на поводке, правда?

Он протянул руку и положил её на её запястье. Не крепко. Просто – ощутимо. Как метка.

– Скажи, если захочешь, чтобы я отпустил. – Тихо. Почти беззвучно. Но в этом молчании пульсировал выбор.

Паулин не двинулась. Её плечи дрожали, губы чуть приоткрыты, как будто внутри неё боролись сразу все эмоции – и все были без слов.

– Не говори мне, что всё это игра, – прошептала она. – Потому что я не знаю, где она кончается.

Лирхт молчал. Потом медленно провёл пальцами по её скуле, будто проверяя, не стеклянная ли она. Она не отстранилась. Только вцепилась в край перил, пока суставы не побелели.

– Тогда скажи, – сказал он, – что это не страх.

– Это ярость. – Её голос дрожал. – Это то, что не даёт мне умереть.

И тогда он поцеловал её. Без предупреждения. Без разрешения. Не как завоевание – как взрыв. Она ответила, потому что не могла не ответить. Потому что вся боль, вся сила, весь этот мрак внутри требовали выхода.

Они не говорили. Потому что любое слово разрушило бы этот шаткий момент.

Ночь приняла их в молчаливом сговоре. До рассвета оставалось слишком много времени – и слишком мало шагов между ненавистью и близостью.

Она не знала, когда уснула. Только то, как проснулась – от едва уловимого шороха. Простыня была смята, влажна. Сердце стучало в висках. Лирхт сидел у края постели, спиной к ней, в брюках, но без рубашки. Татуировка – нет, клеймо – на его шее была отчётливо видна. Тонкие линии, огонь, обвитый черепом. Символ Альвескардов.

Она села резко, как от удара. Её дыхание участилось, а во рту пересохло. Кровь на простыне – её кровь – багровым пятном говорила то, что она до конца не осознала: она была девственницей. Была. До этой ночи. До него.

Он повернулся. Его взгляд был спокойным. Слишком спокойным.

– Ты хоть понимаешь, с кем ты провела эту ночь?

– Нет, – прошипела она. – Нет, чёрт тебя побери, я не знала!

Она натянула одеяло, чувствуя себя обнажённой до костей. В буквальном и переносном смысле.

– Ты знал, что это значит. Ты… – голос дрогнул. – Ты знал, кем я была. И кем я теперь быть не смогу.

Он встал, не приближаясь. Затем коротко бросил, почти отчуждённо:

– Не делай из этого фарс. Ты сделала выбор.

– Я сделала выбор не зная, кем ты был, – прошептала она, – а теперь ты даже не скажешь мне, зачем.

Он подошёл к столу, взял с него простыню, аккуратно свернул – и, не сказав ни слова, вышел.

В зале штаба, где по утрам собирался совет, всё было готово к встрече. Свет от факелов отражался в полированных металлических чашах и картах. Шион, стоявшая у гобелена с гербом дома Бернсайд, повернулась к шагам.

Лирхт бросил на стол свёрток. Простыня развернулась, обнажая пятно крови на белом.

– Ты хотела доказательств, – сказал он. – Вот твоё.

Шион не дрогнула. Но взгляд её стал обжигающе ледяным.

За окном штаба мелькнули силуэты. Паулин, проходившая по коридору, замерла, уловив знакомые оттенки зелени и серебра на одеждах – цвета Бернсайд. Сердце застучало громче, в ушах зазвенело. Она резко метнулась к дверям штаба, не давая себе времени на раздумья.

Дверь распахнулась с глухим стуком, заставив всех в помещении обернуться. Внутри – Шион, женщины из её окружения, и разложенная простыня, как знамя между ними.

Глаза Паулин встретились с глазами Шион. Ненадолго. Но хватило и этого.

– Грязная девчонка, – прошипела одна из женщин.

Паулин словно окаменела. Слова ударили сильнее пощёчины, заставив сердце сжаться. Щёки вспыхнули, дыхание сбилось, как будто ей дали под дых. Взгляд её метнулся к Лирхту – на мгновение, дрожащий, полон ожидания. Но он не смотрел. Он даже не моргнул.

Пальцы Паулин судорожно сжались в кулаки. Она стояла в проёме, будто застыла между выбором – убежать или ринуться вперёд. В груди росла буря – унижение, гнев, боль. Но голос предательски молчал.

Никто её не окликнул. Никто не повернулся, чтобы сказать хоть слово в защиту.

Разговор между Шион и Лирхт продолжился, словно Паулин и не было в комнате.

Лирхт выдержал паузу, потом неспешно подошёл к Паулин и, глядя прямо в глаза, с язвительной полуулыбкой произнёс:

– Ну что, тебе понравилось? Или теперь не так вкусно, когда правда на вкус крови?

Она задохнулась. В теле всё сжалось. Он ткнул именно туда, где болело, с точностью хирурга. Сердце грохнуло, как барабан в бою. Она не могла дышать.

Он повернулся к совету:

– Прошу прощения. Просто хотелось убедиться, что девочка поняла, как работает взрослая жизнь.

Он не добавил больше ни слова. Не протянул руку. Не отвёл взгляд. Он просто прошёл мимо неё – и каждый его шаг отдавался в её груди, как удар.

Паулин осталась стоять в дверях. И на этот раз – ни один из них не обернулся.

Шион прошла мимо. Не задержав взгляда. Только коротко, отчеканено:

– Увлекательная партия. Но не последняя.

Она покинула зал, подняв голову. Лирхт остался. Молчаливый. Один на один с Паулин. Его глаза не выражали сожаления. Только спокойствие. И что-то ещё – хищное, почти довольное.

– Шоу окончено, – сказал он. – Можешь идти.

Паулин не сдвинулась. Только потом, когда он отвернулся, она прошептала:

– Ты использовал меня.

Он не обернулся:

– А ты дала себя использовать.

Эти слова стали последним, что она услышала, прежде чем выйти в коридор. Шаги её отдавались пустотой. А внутри – только пепел.

ГЛАВА 22. Пепел и стекло

Под лесом, укрытым от посторонних глаз, скрывался вход – массивный металлический люк, заржавевший по краям, но всё ещё надёжный. За ним – длинный, тускло освещённый коридор, вырубленный в камне. Его стены гасили звук шагов, как будто сами не желали быть свидетелями разговоров, что велись внутри. На нижнем уровне, где потолок терялся в полумраке, а стены были затянуты плесенью, царила тишина – гулкая, как в склепе.

Запах был специфическим: пепел, засохшие травы, что-то металлическое, приторносладкое. В воздухе плавали тени – не от факелов, но от чего-то более древнего.

Готье, старший брат Лирхт, стоял у каменного алтаря. Его пальцы в перчатках тщательно раскладывали серебряные инструменты: пинцеты, иглы, лезвия, чаши с осадком. Он был одет в чёрное, ворот застёгнут до подбородка, длинный халат алхимика покрыт руноподобными знаками.

– Она реагирует на стимуляторы с задержкой, – произнёс он, не оборачиваясь. – Это уже третий цикл, и ни одного скачка на пульсе. Ни одного прилива магеметрических колебаний. Ноль. Пустота.

На столе, в круге из старинных символов, лежала Люси. Её кожа – бледная, почти фарфоровая, с еле заметной пульсацией в венах. Глаза закрыты, губы посинели. Похожа не на девочку – на манекен.

Лирхт стоял чуть в отдалении. Он не приближался. Только смотрел. Сухо, сосредоточенно.