Пауль Хейзе – Избранные произведения (страница 58)

Конрад немного помедлил, терзаясь сомнениями. Вообще-то в ответ на несправедливый упрек он был не прочь поступить наперекор отцу, но ему непременно хотелось засвидетельствовать свое почтение полковнику Аллегри, питавшему к нему отеческую благосклонность.

— Отец там? — спросил он.

— Да, — раздалось в ответ.

— Я приду, — мрачно пробормотал Конрад и поднялся.

— Ведите себя хорошо! — насмешливо крикнула вслед Катри, всерьез озабоченная. — Возьмите себя в руки, чтобы опять ничего не случилось, потому что во второй раз на дню я не сумею быть «добрым гением».

— Поколдуйте в мою пользу, — пошутил он.

Прийдя на террасу, среди многолюдья он заметил за одним столом людей в мундирах, блестевших позументом. При виде их на сердце у него стало приятно, тепло; оно наполнилось благодарностью, словно кто-то вытащил его на солнышко из глубокой трясины, в которой он погряз по горло. Золотые пуговицы и блестящие сабли посылали ему приветы — свидетельство чести, уважения, дружбы. Здесь царил дух общности идеалов и помыслов, объединявший всех — от Женевы до Шафхаузена, от Базеля до Кьяссо.

Когда Конрад с сияющими глазами бодрым шагом направился к столу, за которым сидели офицеры, полковник живо поспешил ему навстречу, вызвав у всех своим порывом бурный возглас одобрения. Старый воин обнял Конрада и похлопал по плечу. Так как Конрад не был знаком с остальными офицерами, состоялось представление по полной форме. Все обменялись военными приветствиями, затем последовали дружеские рукопожатия, и по настоянию полковника Конрад занял место рядом с ним.

Хозяин «Павлинов» между тем отошел в сторонку, но полковник с несколько аффектированной сердечностью вернул его.

— Ну, старый ворчун, — засмеялся он, — что бы это значило? Почему вы ретируетесь, будто рекрутская коняга, не нюхавшая пороху? Может, вы загордились и наше общество вас не устраивает? Конечно, когда сын — такой великолепный парень, можно и возгордиться. У меня самого сердце не нарадуется, когда я вижу его. — И он похлопал Конрада по колену, будто любящий дядюшка.

Старик, устыженный восторженными похвалами, которые воздавались отвергнутому сыну, сморкался и что-то бормотал себе под нос, но потом нерешительно приковылял к столу.

— Что вы уставились друг на дружку, будто двое барсуков на одну кость? Вставайте! — приказал полковник. — А ну-ка, станьте рядом друг с другом.

Однако это ничего не изменило. Отец и сын мирно стояли рядом, подавляя в себе взаимную неприязнь и стараясь казаться любезными. Правда, они избегали прикосновений и смотрели в разные стороны.

Полковник смерил обоих взглядом и остался доволен смотром.

— Ну что, ребята? — обратился он к товарищам. — Если бы у нас все солдаты были такой породы, а? Черт побери, вот это было бы войско, правда? Как думаете? Поневоле поверишь, что они, исконные швейцарцы, заставят перекувыркнуться лошадей вместе со всадниками!

Потом обратился к отцу:

— Да, да, дражайший мой, что и говорить — сыновья, сыновья, сыновья! Они — наше будущее, они нам и очи закроют.

Сказав это, он снял с головы фуражку с золотым кантом и с удовлетворением пригладил седые волосы. Лицо хозяина «Павлинов», которого, кажется, задело это напоминание о смерти, из синеватого превратилось в фиолетовое. Конрад невольно посочувствовал отцу.

— До похорон далеко, — возразил он, — и вам, и моему отцу.

— О ля-ля! — усмехнулся полковник. — В нашем возрасте, дорогой хозяин, каждый должен быть готов сдать оружие. Главное же то, что хотя бы есть кому закрыть тебе глаза, сохранить о тебе добрую память, благодарной любовью и душевной привязанностью помочь преодолеть старческие недуги.

Конраду стало не по себе. Он покраснел, опустил голову и стоял молча.

Отец попытался спасти положение.

— Иногда, конечно, бывают и мелкие недоразумения, — уклончиво пробормотал он.

И оба они изо всех сил пытались создать видимость полной идиллии ради спасения чести и авторитета семьи. Только трудно было долго выдерживать такое душевное напряжение. С одной стороны, полковник, сведший их вместе по простоте душевной, с другой стороны — судорожные усилия отца и сына не прикасаться друг к другу и не смотреть друг на друга на виду у всех офицеров. Вот почему оба с робостью ждали какого-нибудь подходящего предлога, чтобы поскорее разойтись.

Конраду удалось его найти.

— Простите, господин полковник, я вижу, что к «Павлинам» приближается вальдисхофская пожарная команда из двадцати человек, и я, как начальник херрлисдорфской пожарной команды, должен…

— Конечно же, само собой разумеется, дорогой мой, — поспешил ответить полковник. — Нам, со своей стороны, уже пора подумать о возвращении домой. Лошади давно оседланы, мы немного задержались исключительно ради вас. — Кроме того, эта месса явно принадлежит не перу Керубини,[86] — насмешливо добавил он, показывая в сторону танцевального зала, где раздавался адский шум.

Последовало короткое прощание со звоном шпор и щелканьем каблуков. Офицеры отправились в путь, отец удалился, а Конрад решил принять пожарных, которые, завидев стройную Катри, тут же свернули на лужайку.

Однако по пути его догнала Анна с деловито-таинственным выражением лица. Она торопливо заговорила:

— В коридоре дожидается удивительно хорошенькая девушка с матерью. Они познакомились с тобой на балу во Фрауэнфельде. К сожалению, они задержались на прогулке и опаздывают на поезд, а то нанесли бы визит. Но они не могут пройти мимо «Павлинов», хотя бы не поздоровавшись с тобой. Обе надеются, что ты их извинишь.

Лицо Конрада озарилось радостью.

— А, я знаю! — живо воскликнул он и хотел отправиться вместе с сестрой, чтобы поприветствовать дам.

Но тут он заметил, что всего метрах в трех от них, по ту сторону стены стояла Катри, застыв, будто соляной столб и враждебно глядя на Конрада. Вне всякого сомнения, она слышала, что передала ему сестра, и понимала, что поставлено на карту.

— Я почти уверена, им хочется, чтобы ты проводил их на вокзал, — продолжала Анна, собираясь увести брата с собой.

Но он замер на месте. Собственно говоря, он охотно пошел бы к дамам и проводил их на вокзал, потому что чистый, прекрасный взор девушки пробудил в нем милые сердцу воспоминания. Только строгое выражение лица Катри говорило ему: «Вот теперь все и выяснится. Все зависит от тебя, от твоего решения. А я посмотрю, как мне поступить».

Пока он терзался раздумьями, пойти или остаться, в танцевальном зале поднялся невообразимый гвалт, будто на ярмарке во время пожара в зверинце.

К страху у Конрада прибавился еще и стыд. Как он будет выглядеть в глазах своей утонченной и разборчивой партнерши по танцам, которая знала его раньше как красивого и бравого офицера, а здесь он всего лишь сельский хозяин, да, просто-напросто крестьянин, ничего более. А его прежняя жизнь и рыцарский военный мундир казались по сравнению с теперешними занятиями всего лишь временным маскарадом. И лицо Конрада залилось горячей мучительной краской стыда.

Нет, в «Павлины», в деревню Херрлисдорф не приведешь изнеженную, благовоспитанную городскую барышню — для этого он слишком хорошо к ней относился, слишком высоко ее ценил. А так как офицеры только что ушли, Конрад, лишившись их поддержки, истолковал их уход как лишний знак своего унижения. Крестьянином он был, крестьянином и остался — надо было принять эту истину как данность. И, как всегда, быстро решившись, он сделал свой выбор.

— Мне очень жаль, — сказал он сестре, — но я должен сейчас принимать вальдисхофских пожарных.

— Неужели ты им быстренько не скажешь хотя бы несколько слов? — запальчиво, повышенным тоном воскликнула Анна.

Он отрицательно покачал головой и быстро ушел, словно боясь, что слова сестры вызовут у него раскаяние. При этом Конрад невольно шел более небрежной походкой, чем всегда.

— Но ведь это просто невежливо, даже оскорбительно, — возмущенно крикнула ему вслед Анна.

Однако он не слушал.

Катри ждала его на углу террасной стены. Глаза ее сверкали немного враждебно, в них угадывалась неискренность. В девушке все еще говорила ревность.

— Почему это вы не пошли поздороваться с благородной городской барышней? — лицемерно упрекнула она Конрада.

«Душа человеческая — потемки», — подумал Конрад, но не подал виду. Он вполне искренне удивился этой мелочной женской уловке в устах Катри, ибо думал, что залогом искренности является, скорее, грубость. И в то же время в сердце его постоянно жило теплое чувство к ней, безоговорочное и неизменное.

— Потому что я предпочитаю разговаривать со своим добрым гением, — ответил он слегка дрогнувшим голосом, взволнованный необходимостью делать выбор.

Тогда Катри одарила его светлым дружеским взглядом.

— Спасибо, — скромно ответила она. Еще минуточку Катри задумчиво постояла перед Конрадом, то и дело испытующе и любовно поглядывая на него. Уходя, она украдкой коснулась его руки.

Едва Катри ушла, почти рядом с ним по направлению к винограднику прошла барышня со своей матерью в сопровождении Анны. И хотя он стоял к ней спиной, все-таки успел смутно увидеть ее гибкую фигуру, услышать звук ее легких шагов. Запомнились светлые, нарядные тона ее одежды, но образ был приглушенным и расплывчатым, словно минорный аккорд.

Остальную картину довершили его взволнованные воспоминания. Он не мог сдвинуться с места, боясь пошевелиться и быть увиденным ею. Лишь тогда, когда Конрад был совершенно уверен, что девушка ушла довольно далеко, он вздохнул с возвышенным ощущением отказа от чего-то такого, на что он не мог, не смел позволить себе притязать.