Пауль Хейзе – Избранные произведения (страница 57)

— Что там еще? — негодовала Бригитта.

Прошло некоторое время, прежде чем она поняла в чем дело. Пожав плечами и бросив язвительный взгляд на Катри, она заговорила поучающим тоном:

— Ваггингенцы — такие же люди, как все прочие. — Они уже хотя бы потому далеко не свиньи, что ходят на двух ногах, а не на четырех, как некоторые другие. — И с деловитой миной сразу же устремилась вверх по ступенькам, ведущим в танцевальный зал.

Вспыхнувшая было ссора, к счастью, улеглась, и все мирно разошлись по своим местам — иные неохотно, ибо, если уж курок взведен, то отвести его намного труднее, чем выпустить заряд.

Катри же издалека отвесила Конраду шутливый поклон в благодарность за поддержку. И всякий раз, когда, обслуживая гостей, Катри проходила вдоль стены, она посылала ему незаметный знак приязни: взглядом, выражением лица или просто по-особому кашлянув. При этом она так прикрывала рукой рот, что жест мог напоминать воздушный поцелуй, посылаемый украдкой.

— Анна! — позвал Конрад. — Нам нужна еще четвертая кельнерша!

Не оборачиваясь, Анна крикнула резким голосом:

— Катри! Мой брат страстно требует вас!

Катри явилась с сияющим лицом, на котором угадывалась радость встречи. По пятам за ней, но только другой походкой, следовала сестра.

Анна приблизилась к Конраду с выражением досады на лице и строго отчитала, отводя взгляд:

— Не ходи по трактирам, не сиди рядом с Юкундой! Конрад возмутился.

— А тебе, — ответил он, — лучше бы следить за собой, чем меня поучать, разыгрывая из себя Песталоцци.[85] Твой синий доктор так ест тебя глазами, что даже слепому заметно. Поскольку вы официально еще не обручены, вам следует быть тактичнее и вести себя скромнее. Не сердись на меня за это.

Анна проглотила обиду и умолкла.

— Пустяки, — небрежно бросила Катри, — молодому неженатому парню все позволено.

Анна повернулась в ее сторону с такой быстротой, словно ее ужалила оса.

— Однако же милые принципы царят у вас дома! — съехидничала она.

Катри закинула голову и тут же парировала:

— У нас дома мы значим, пожалуй, ровно столько же, сколько вы в здешних местах, не больше, но и не меньше.

Анна попыталась нанести ответный удар, но не сумела. Сморщив нос так, будто учуяла совершенно отвратительный запах, она в запальчивости покинула поле боя.

— Ну вот, — пробормотал Конрад, — теперь и женщины взбеленились!

Вмешаться ему не пришло в голову, так как он с юности усвоил высшую мудрость: умный мужчина держится в стороне от бабьих распрей — с этим согласны все, без различия партий и сословий.

Но когда Катри, празднуя свой триумф, хотела было приблизиться к нему, он отступил и сделал ей выговор.

— Вам следовало бы впредь более вежливо разговаривать с моей сестрой!

Вспыхнув от возмущения, Катри убежала, будто подстреленный кабан. Однако Конрад властным голосом трижды окликнул ее, притом каждый раз все более грозным тоном, пока она наконец не вернулась.

— Сегодня вы нанялись служить у нас, — заявил он, — а потому не только обязаны проявлять послушание, но и скромно вести себя со мною и моей сестрой. Завтра, если захотите, можете снова грубить.

Так как она нервно переминалась с ноги на ногу, словно земля под ней горела, Конрад нарочно подольше задержал ее.

— Да, между прочим, вот о чем я хотел вас спросить: вы уже обслуживали гостей в танцевальном зале. Какое у вас создалось впечатление?

— Такое, что они свиньи.

— Бесспорно, — ответил он, едва сдерживая смех. — Но об этом мы уже слышали. Я имею в виду иное — как бы это сказать? Не заметили ли вы каких-нибудь проявлений вражды?

— Хоть бы Бог дал и они сожрали друг друга!

— Что это за людоедская молитва?

Катри надменно взглянула на него, а потом ехидно и рассудительно ответила:

— Наверняка вы тоже просили Бога не только о том, о чем говорится в «Отче наш».

Конрад густо покраснел, стал серьезным и задумчивым.

— Теперь можете идти, — рассеянно позволил он. Катри ушла, но он был недоволен своим успехом. Ему хотелось одержать верх в разыгранной им партии, а теперь он сам получил отповедь. Втайне Конрад загадал: если сломлю ее, если удастся стать победителем, она меня полюбит. А она так и осталась непокорной, и он благосклонно глядел ей вслед, несмотря на всю ее строптивость, и чувствовал, что Катри ему нравится. Конечно, ей бы не повредило стать чуть более покладистой, не такой заносчивой. А если говорить о желаниях, то он бы хотел, чтобы ее глаза, эти твердые бледно-голубые стеклышки, не были такими холодными и трезвыми, похожими на прозрачную родниковую воду в деревянном корыте.

Но с сегодняшнего утра она как-то сразу стала словно частью его самого. И раз уж она была холодновато-сдержанной, тем более стоило послать ей сноп лучей из своего сердца, чтобы согреть ее. И вообще: недостатки, слабости — разве это мешает? Свои собственные недостатки можно ведь любить, не правда ли? Почему же нельзя полюбить и недостатки ближнего?

Он застал общество в наилучшем расположении духа. Где бы ни появилась Катри, она вызывала восторги. Беседа умолкала, рты переставали жевать, все изумленно глазели на нее. Сегодня утром ему еще не слишком бросилось в глаза совершенство ее фигуры. Тогда оно его просто удовлетворяло. Однако всеобщее восхищение помогло оценить ее достоинства по-настоящему.

Важные мужчины, степенные, знающие себе цену, например, директор газового предприятия Винигер, краснели, когда она, пробегая мимо, нечаянно задевала их рукой. Кичливые франты вроде молодого Фондерхайдена, молокососа, который нагонял на людей тоску своими презрительными гримасами и сидел, вытянув ноги под стул соседа, — так вот, подобные личности робко опускали глаза под ее взглядом и торопливо садились, как положено. Если она нечаянно что-нибудь роняла, все вокруг наперегонки пытались ей услужить, будто благородной даме.

Воплощенная властность! Вот из кого получилась бы хозяйка «Павлинов»! А какой благословенный выводок краснощеких отпрысков произвела бы она на свет! То были бы драчуны-мальчишки, азартно лазающие по деревьям, способные победить в потасовке полдюжины сверстников, или плотно сбитые девчурки, стройные, с прямой спиной, с косами до самых коленок, с двумя ямочками на лице: одна на подбородке и одна на левой щечке. Или еще лучше — и девчонки, и мальчишки.

И работящей она была, Бог свидетель! Как она обслуживала гостей! В этом отношении даже ворчливая тетушка-ведьма не смогла бы не признать за ней таланта. Катри была спокойной и уверенной в себе среди всей этой кутерьмы, словно хорошо вымуштрованный солдат под обстрелом. Она не суетилась бестолково, как другие кельнерши, которые то причитали, то ссорились, будто делили между собой парней. И что в ней совершенно особенно ценил Конрад: Катри обслуживала всех ровно, совершенно невзирая на лица. Не так, как чувствительная Жозефина, задерживавшаяся около каждого спортсмена, хваставшего своими мускулами, или как идеальная Хелена, которая теряла зрение и слух, когда запевал мужской хор с гулкими басами и заливистыми тенорами; или глупая Бригитта, патологически не терпевшая стариков. Она так сердито шипела на какого-нибудь почтеннейшего государственного советника, будто он вздумал посвататься к ней. Катри же со всеми была одинаковой, будь он стар или млад, хорош собою или безобразен, важная персона или незначительная личность. Она не кривила рот, когда кто-нибудь заказывал лишь подслащенную воду. Для нее важны были заказ и его исполнение; люди были ей безразличны. Даже чересчур безразличны. Она вела себя по отношению к посетителям гордо, надменно, глядя на них сверху вниз. Нет, собственно говоря, обращение ее нельзя было назвать оскорбительным. Когда один из них пожаловался на Катри и его спросили почему, он не смог произнести ничего определенного. Как бы это сказать? Катри вела себя неприступно-враждебно. Да, именно враждебно.

Заказы она принимала с таким выражением лица, будто сама была архангелом, выслушивающим просьбу от погрязшего в грехах человеческого создания. Напитки и кушанья она подавала со снисходительным видом, словно оказывая незаслуженную милость. И горе тому, кто осмеливался хоть чуть-чуть приударить за ней, неважно, в чем это проявлялось — в словах или в мимике. Таких гостей она потом обслуживала с нескрываемым отвращением. Ее решительно нельзя было помирить с ними ни лестью, ни чаевыми. Обслуживая гостей, Катри не давала сорваться с языка ругательным словам лишь благодаря непогрешимому самообладанию.

Честно говоря, ее чрезмерная чопорность чем-то даже нравилась Конраду. Благодаря ей воцарился дух почтительной сдержанности, который свидетельствовал в пользу ее семейного воспитания.

Пока Конрад предавался раздумьям, его задел чей-то локоть.

— Господин Ребер! Вы заснули или раздумываете над планом военной кампании? — И когда он поднял глаза, оказалось, что это была Катри, со смехом уходившая от него.

— Вот чертовы бабы! — весело пробормотал он, — неужели они умеют читать мысли?

Швейцар бесцельно слонялся, будто неприкаянный, то и дело наскакивая на гостей и даже не извиняясь перед ними, но не по злому умыслу, а из-за своей врожденной неотесанности.

— Господин Ребер! Ваш отец велел вам передать, что полковник Аллегри фон Мендризио уже трижды спрашивал о вас. Отец считает, что вы должны наконец явить свой благословенный лик. Неужто господин полковник должен бегать за вами, высунув язык, будто охотничья собака?