Патрик Модиано – Балерина (страница 9)
- Да».
Я присел на край кровати. Мне тоже было неловко.
«Она сказала мне, что вы находите эту комнату не очень удобной.
- Да нет. Комната мне вполне подходит.
- Я думаю, она права. Это моя вина. Когда вы пришли ко мне, у меня не было больше ничего свободного».
Он сидел на стуле, ссутулившись. Пальто он не снял. Я зажег лампу у изголовья, потому что свет был холодным и серым. Настоящее зимнее утро, какие еще бывали в те времена.
«Я сказал ей, что найду для вас что-нибудь получше. Как можно скорее.
- Не стоит».
Он повернулся ко мне. Мы сидели лицом к лицу. Он облокотился о стол, уткнув подбородок в ладонь.
«Кажется, она вас очень любит».
Он молча смотрел на меня с задумчивой улыбкой.
«А я знаю ее так давно, что не могу ей ни в чем отказать».
Я удивился, что этот человек, с его массивной фигурой, облаченной в пальто, произнес эти слова: «Кажется, она вас очень любит». Я и представить себе не мог, что услышу от него подобное признание, он ведь казался мне таким грубым. А она? Я не знал, что она на самом деле думает обо мне, и очень быстро убедился, что откровения – не ее сильная сторона. Но я всегда остерегался болтунов. И мне нравилось ее молчание.
«Я часто бываю в квартире на Порт-де-Шамперре, - сказал я ему. – Так я могу присматривать за Пьером».
И не мог удержаться, чтобы не задать ему вопрос:
«Вы давно ее знаете?»
В конце концов, он сам первым произнес эту фразу, и это не было нескромно с моей стороны.
«Да, очень давно. Она дочь одного моего друга. И отец маленького Пьера тоже был моим другом. Но моложе меня… Ему пришлось покинуть Францию восемь лет назад».
Он смотрел мне прямо в глаза, как будто готовился сделать признание, но еще колебался.
«Как бы вам сказать? Мы принадлежали к довольно своеобразной среде».
Ему не надо было больше ничего мне объяснять. Я понял. Даже мой отец и его друзья… Они были внешне элегантны, любезны и даже зачастую милы в обыденной жизни, но я не бы удивился, если бы в кабинете судебной полиции мне показали их антропометрические фотографии анфас и в профиль. И еще фотографии, на которых они сидели бы в наручниках.
«Она справилась, как могла, - добавил Верзини. – Благодаря танцу. Он стал ее дисциплиной. А я всегда хотел помочь ей по мере своих возможностей».
Он снова повернулся к столу. Брал один за другим листы гранок «The Glass Is Falling», разбросанные там кое-как, и пытался сложить их по порядку.
«В общем-то, как и вы. Я полагаю, вы работаете за этим столиком над всеми этими листками, потому что вам тоже нужна дисциплина».
Я только подивился его прозорливости. Можно подумать, он и в самом деле видел меня насквозь.
Я сказал ему: «Беру пример с балерины».
Он закончил собирать листки и аккуратно положил стопку на середину стола.
«А вы? – спросил я. – Как это было с вами?»
Он долго молчал и наконец сказал: «Что ж, мне тоже понадобилось в определенный момент мало-мальски привести в порядок мою жизнь».
Я удивился, что он произнес слова, которые повторял Князев, начиная уроки в студии Вакер.
Он встал. Пощупал радиатор.
«И правда, отопление здесь слабовато. Могли бы и сообщить мне».
Перед тем как выйти из комнаты, он повернулся ко мне: «До очень скорого. И держитесь».
Я слышал, как удаляются его шаги, тяжелые шаги ночного сторожа. Мне казалось, что он на минуту останавливался у каждой двери в этом длинном, длинном коридоре.
***
Выйдя из дома с пакетом от Репетто в руке, она подумала, что эта комната в самом деле слишком мала для него, особенно если он должен завершить свои «литературные труды». Решительно, Верзини мог бы найти что-нибудь получше.
На всякий случай она дошла пешком до улицы Годо-де-Моруа. Но уже перевалило за полдень, и бар был закрыт.
Тут она немного растерялась в этом квартале, в котором давно не бывала. Ей захотелось повернуть назад и вернуться в его комнату. Но он мог уйти, и она боялась ощущения пустоты, которое накатывало на нее иной раз, когда она была одна на улицах.
Она шла в сторону Больших бульваров. Чтобы приободриться и борясь с пустотой, повторяла вполголоса, машинально, молитву, которой научила ее доктор Перо и которая вдруг всплыла в памяти, как воспоминание детства. «…Мария, Матерь Божия, Господь поручил Тебе развязывать узлы в жизнях Твоих детей, в Твои руки я отдаю ленту моей жизни». Она твердила ее очень быстро, не разделяя слов, и это становилось рефреном, который успокаивал ее. И внезапно она поняла, почему ей не по себе: однажды пополудни, уже восемь лет назад, она шла этим же путем, в этом же квартале, между площадью Мадлен, баром Верзини и вокзалом Сен-Лазар, и выходило, что сегодня она идет в точности по собственным следам. Она вспомнила, как сидел Верзини в тот день в своем пустом баре, один, с озабоченным лицом. Он сказал ей, что отец маленького Пьера ждет ее, здесь рядом, в церкви Сен-Луи-д'Антен.
Она хорошо знала эту церковь, потому что жила уже несколько месяцев с отцом маленького Пьера неподалеку, на улице Гавр, в доме, где размещались конторы, и по входу трудно было предположить, что есть квартира на последнем этаже, квартира, похожая на явочную. Церковь была затеряна в сутолоке, царившей весь день вокруг Больших магазинов, вокзала Сен-Лазар и лицея Кондорсе. Потоки машин и пешеходов.
Когда она вошла в церковь, он сидел в одном из последних рядов стульев слева от прохода. В этот послеполуденный час церковь была пуста. Она села рядом с ним, и он сказал ей шепотом, что вынужден покинуть Париж как можно скорее, а она не должна возвращаться в квартиру на улице Гавр. Он протянул ей маленький кожаный саквояж, ничего не объясняя. Он ей напишет. Сейчас будет разумно, если она выйдет из церкви до него. Она даже не сказала ему, что ждет ребенка.
Она оказалась одна на улице, но на этот раз с чувством облегчения, какого никогда прежде не знала. Она была уверена, что больше его не увидит и что с этого дня для нее начинается новая жизнь. Некоторое время спустя, услышав как-то в разговоре слова «ошибка молодости» и «дурная встреча», она подумала, что тоже совершила «ошибку молодости» в результате «дурной встречи». Но она уже почти забыла этого человека и их последнее свидание в церкви Сен-Луи-д'Антен. Что это, собственно, такое, спрашивала она себя, что такое ошибка молодости? В большинстве случаев почти ничего. В ее возрасте все заживает очень быстро, и скоро не останется даже шрама. Никаких свидетелей. Никаких следов. Снова невинность.
Она шла с саквояжем в руке, как будто собиралась куда-то ехать. А ей даже не надо было никуда ехать. Всего через час она будет в студии Вакер и начнет упражняться под началом Бориса Князева, а это лучше любого путешествия.
Но что было в этом саквояже? Весил он немного. Поднимаясь по улице Амстердам, она тщетно искала скамейку, тупик, сквер, где могла бы открыть его так, чтобы ее не видели, но сделать это посреди улицы было невозможно. Она вошла в здание студии Вакер, проскользнула между старыми пианино вглубь первого этажа, туда, где был полумрак. Поставила саквояж на табурет. Маленький ключик вошел в замочную скважину. Саквояж открылся. Там были связки банкнот, перетянутые широкими резинками. Она закрыла саквояж и сунула ключик в карман пальто.
На урок Князева она не опоздала. Но в дверях студии ей стало стыдно нести этот саквояж, надо было куда-то его спрятать. Она оставила его в нише одного из окон, ни Князев, ни другие ученики ничего не заметили. В конце концов, они и представить себе не могли его содержимого, и здесь, в глубине зала, это была просто чья-то сумка.
Князев уже начинал урок. В этот день он своим зычным голосом, усиливая русский акцент, произнес ритуальную фразу, означавшую конец перемены: «А теперь, дамы и господа, приведем все это в порядок».
Она бросила быстрый взгляд на саквояж, стоявший на полу в глубине студии. Да, он прав, подумалось ей. В самом деле, надо мне сегодня же привести все это в порядок.
***
Я переходил бульвар Распай в том самом месте, где мне привиделся Верзини на прошлой неделе, в этом Париже, которого я не узнавал. Гораздо меньше народу на бульваре, но опять батальоны туристов, странных туристов, непонятно было, из какой они страны и на каком языке говорят, если их послушать. Они так и катили за собой чемоданы на колесиках и носили те же кепки с козырьком, те же шорты и те же футболки. И те же рюкзаки за спиной. Куда они шли? К своей армии, размещенной в какой-то точке Парижа? Признаюсь, мне это было безразлично и не терпелось добраться до пустого кафе, где мы сидели с Верзини, этого кафе, казалось, еще защищенного от нынешнего жестокого времени.
Я набрал назавтра после нашей встречи оба номера, которые дал мне Верзини, его мобильный и «стационарный», как он выразился, но и тот и другой молчали. Дозваниваться было бесполезно. Я знал, что они не ответят. Да и был ли я уверен, что встретил этого призрака? Или это был сон, приснившийся мне накануне той встречи, который я помнил днем, чтобы забыть настоящее?
Что сталось с балериной и Пьером и с теми, кого я встречал тогда? Вот вопрос, которым я часто задавался почти пятьдесят лет, и до сих пор он остался без ответа. И внезапно в этот день, 8 января 2023, мне показалось, что это не имеет больше никакого значения. И балерина, и Пьер не принадлежали прошлому, но вечному настоящему.