Патрик Модиано – Балерина (страница 8)
Он смотрел на меня с насмешливой улыбкой.
«Ах, щеголь… все такой же… Виделся с коллегами из заведения?
- Заведения?»
Он принял меня за кого-то другого, но в моем возрасте уже нельзя быть ни в чем уверенным. Возможно, я работал недолго в каком-то «заведении», как он выразился, но забыл. И мы иногда заходили выпить с коллегами вечером, выйдя с работы.
«Я ушел из заведения уже десять лет как».
Я рассматривал его со всем возможным вниманием. Нет, правда, он мне ни о чем не напоминал. Но я знал, как черты лица могут измениться за пятьдесят лет. Нос. Губы. Глаза.
«Так что, не виделся больше с коллегами из заведения?»
Он говорил не только насмешливо, но и с некоторой агрессивностью. А у меня не было ни малейшего воспоминания об этом лице в старческих пятнах.
Я так и стоял рядом с ним, задумавшись. Мужчина, похожий на меня, или, может быть, все-таки я сам, был его коллегой, но он явно не мог назвать моего имени и сказать, как называлось наше «заведение». Он только повторял, уставившись на меня ястребиными глазами и качая головой:
«Ах… щеголь… щеголь…»
К чему настаивать? Я воспользовался тем, что он на минуту отвернулся, ища что-то в кармане пиджака, и пошел быстрым шагом в сторону улицы Вавен. И вскоре услышал его угрожающий крик: «Ну что, щеголь… друзей бросаем, щеголь…?» Он вышел из машины, и я даже испугался, что он пустится за мной вдогонку. Но этот эпизод мало значил в таком жестоком и таком непонятном мире, в котором мы жили с некоторых пор.
***
Щеголь. Иначе говоря, элегантно одетый. Это слово часто повторялось в устах балерины, шла ли речь о ее профессии или просто о жизни. «Элегантная» балерина, «элегантный» танцовщик, говорила она об иных своих коллегах, и это значило, что их движения исключительно грациозны и воздушны. Она повторяла это и о своем партнере Жорже Старассе, но, кажется, осуждала его за беспечное отношение к жизни. И ей достаточно было встретить кого-то на улице или увидеть вновь прибывшего, чтобы воскликнуть: «Какая элегантность…» Она говорила это и о Пьере, когда изредка видела, как он играет в своей комнате или уходит в школу.
Однажды я по-доброму подколол ее, задав вопрос: «А ты элегантна?», и она подняла на меня печальный взгляд: «Да нет. Вовсе нет».
***
Однажды, после полудня, я сопровождал ее в бутик Репетто, чтобы она купила себе балетные туфли и колготки, и мы присели в тесном, уходящем в глубину баре на бульваре Капуцинок под названием «Дыра в стене», где она иногда встречалась со своими друзьями, танцовщиками из Оперы.
Казалось, это место не изменилось с тридцатых годов, как давно замурованная комната, которую вдруг обнаружишь, снеся стену в квартире, с допотопной мебелью, с незастеленной постелью, где еще остался след головы на подушке, и с вечерней газетой, валяющейся на ночном столике, где крупный заголовок на первой полосе сообщает об убийстве президента Поля Думера11. Вот, наверно, почему это место называлось «Дыра в стене». Снаружи, на фоне темной стены, было очень трудно различить вход.
«А ты как? – спросила она меня. – Нашел работу?»
Впервые она задала мне внятный вопрос о «моей работе». Она думала, что у меня ее вообще нет, ведь я ей никогда об этом не говорил. Я всегда был очень скромен насчет всего, что касалось меня. Моя жизнь протекала до тех пор практически в одиночестве, и это не располагало к откровениям.
«Да, я нашел работу. На одного издателя. Он дал мне править английскую книгу».
Она нахмурилась.
«Английскую книгу?
- Он издает серию книг на английском языке. Его издательство называется ”Олимпия Пресс”».
Я очень серьезно произнес «Олимпия Пресс». Хотел убедить ее в надежности предприятия.
«Я вычеркиваю фразы и эпитеты. Добавляю пассажи. Мне надо также написать две дополнительных главы. Это такое упражнение, вроде как у тебя, когда ты упражняешься у станка».
Это сравнение, похоже, ее не убедило. И я немного устыдился, что сравнил эту работу корректора с упражнениями, которые она часто выполняла на моих глазах в студии Вакер. А ведь я уже тогда был убежден, что литература – тоже упражнение, трудное, как танец, но в другой форме.
«Значит, ты вносишь правку на английском, если я правильно поняла?
- Нет. На французском. Мне так проще. Потом в «Олимпия Пресс» переведут на английский.
- Ты покажешь мне эту книгу?»
Я не был уверен, что она выйдет. Да и она сама скептически отнеслась к этому проекту. Не стоило описывать ей странного издателя Мориса Жиродиа. И уточнять, какого рода книги составляли каталог его серии с темно-зеленой обложкой.
Впрочем, мы очень мало говорили о литературе. В ее комнате сотня книг была расставлена на двух очень низких этажерках у кровати. Вперемешку детективные романы Черной Серии и труды, посвященные опыту женщин-мистиков: святой Терезы Авильской, Клодины Муан, Марии де Валле, Луизы дю Неан, Хадевейх Антверпенской… На титульной странице каждой было написано карандашом имя: Мадлен Перо.
***
В тот день она захотела из «Дыры в стене» проводить меня до моей комнаты на улице Шово-Лагард. Свет на лестнице и в коридоре показался мне не таким мутным, как обычно, благодаря ее присутствию. Она впервые пришла сюда и рассматривала старые обои, окно во двор, умывальник, стол с некоторым удивлением.
«Верзини мог бы найти для тебя что-нибудь получше».
Но что касается ее самой, она была не особенно требовательна. Ей помнилось, сказала она мне, как в четырнадцать лет она спросила у Князева, не найдется ли в студии Вакер комнатки, где она могла бы спать, да хоть спального мешка на полу в зале, где проходили уроки танца, было бы ей достаточно. Князев удивился. «А ваши родители? Что они скажут?» В ответ на этот вопрос она промолчала. Ее родители? Как описать их ему? Лучше было не вдаваться в подробности.
Я показал на стол, где занимался, сказал я ей, «литературным трудом».
Она села на край кровати, скорее походной койки.
«Лучше было бы тебе переехать на Порт-де-Шамперре».
Я иногда ночевал в ее комнате. Но она часто возвращалась очень поздно. Шла куда-нибудь с «коллегами», как она говорила, или смотрела их спектакли. Или ужинала у Полы Юберсен. Когда Овин покидал квартиру, а Пьер засыпал, меня охватывало чувство тревоги, казалось, что она никогда не вернется. И чтобы успокоиться, я читал книги, стоявшие на двух этажерках. Не романы Черной Серии, я их все знал, как и научно-фантастический роман, который с удивлением обнаружил в ее библиотеке, под названием «Мыслящий кристалл», нет, труды о женщинах-мистиках.
Некоторые абзацы были подчеркнуты карандашом. Докторшей Перо? Или самой балериной? Я нашел школьную тетрадь с именем балерины на обложке. Кто-то переписал в нее чуть ли не все абзацы, подчеркнутые в книгах, почти детским почерком, и это мог быть только почерк балерины. А к одной из страниц была приклеена репродукция картины с изображением Богородицы со спутанной лентой в руках, которая называлась «Мария, развязывающая узлы». Она нашла много репродукций этой картины на почтовых открытках, они лежали у нее в ящике ночного столика, и она подарила мне одну с дарственной надписью, объяснив попросту, что это на счастье.
***
Познала ли она мистический опыт по совету докторши Перо, которая была «поддержкой для нее»? Она ничего больше не сказала мне об этой женщине, и я очень скоро понял, что на мои вопросы она не ответит и что искусство молчать дается ей так же хорошо, как искусство танца, тем более что у этих двух искусств, по-моему, немало общего. Я сам никогда не заговаривал с ней о школьной тетради, которую нашел среди книг. Я читал в ее комнате, ожидая ее возвращения к полуночи или даже иногда в два часа ночи. Куда больше, чем по итогу долгого разговора, который, я знал, все равно никогда между нами не состоится, это чтение, казалось, позволяло мне лучше узнать ее и понять. И это благодаря абзацам, которые она подчеркнула, и названиям некоторых глав, «Внутренний замок», «Седьмые обители», «Письма Луизы дю Неан», «Одинокая со скал»… Однажды она завела меня в церковь Сен-Фердинан-де-Терн недалеко от квартиры на Порт-де-Шамперре, чтобы поставить свечи, и призналась мне, что в свое время, выходя из студии Вакер, часто искала убежища в церкви Сен-Жан-де-Брик на Монмартре. Но она сказала это легким тоном, как будто случайная подробность пришла ей в голову и ничего не значила.
Я в конце концов поверил в связь между этими мистическими книгами и бесконечными балетными экзерсисами, которые она выполняла на моих глазах в студии Вакер, ведь все эти мучительные движения нужны, чтобы тело смогло мало-помалу сбросить свою оболочку и достичь наконец той зоны блаженства и экстаза, что описана в книгах, подаренных ей докторшей Перо. Хотел бы я знать, какого мнения была эта докторша о балерине. Но внезапно я слышал скрежет ключа в замке и ее шаги в коридоре, и этого было достаточно, чтобы рассеять мои тяжелые мысли.
***
Кто-то разбудил меня громким стуком в дверь моей комнаты.
«Это Верзини».
Я пошел открывать.
«Извините, что свалился как снег на голову. Я хотел с вами поговорить».
Он стоял посреди комнаты, неловко переминаясь. Я показал ему на стул за маленьким столиком, на котором лежали рассыпанные гранки «The Glass Is Falling». Он сел.
«За этим столом вы работаете?