Патрик Хатчинсон – Хижина. Как я сколотил себе новую жизнь (страница 2)

Недолго думая, я написал владельцу как можно более беззаботно и совсем не взволнованно, чтобы уточнить детали и доступное для просмотра время. На следующий день пришел ответ в столь же будничном тоне: «Да, без проблем. Ключ над дверью. Четвертый участок по левой стороне тупика Надежды».

Владельца звали Тони, судьба дома волновала его не больше, чем глобальное потепление – собаку. Я сообщил, что, может, загляну, если найду время. Ему не обязательно было знать, что уже через двадцать минут я, ерзая от нетерпения, мчался на северо-восток, стараясь успеть покинуть границы Сиэтла до того, как трассу забьют трудяги, едущие с работы. К трем часам дня я вырулил на Вторую магистраль – двухполосное шоссе, ведущее с запада на восток вдоль Скайкомиш, от Каскадных гор к заливу Пьюджет-Саунд.

Зимой здесь всегда пробки: желающие прокатиться по свежему снегу лыжники едут на курорт у перевала Стивенс. Летом тоже заторы: походники спешат вырваться на выходные из мирской суеты. Кроме того, в любой сезон здесь не прекращается движение из Сиэтла в Ливенворт – когда-то безумно красивый городок в горах, сейчас перестроенный в нелепое подобие баварской деревушки, где можно угоститься пивом и брецелями с конской наценкой. Никак не пойму, почему это место стало таким популярным.

Я ехал все дальше на восток, и пейзаж стремительно менялся: сетевые кафе и шумные перекрестки уступили место одноэтажной застройке, а та – холмистым пашням. Вот и пенсионеры в резиновых сапогах до колен забрасывают удочки: это спустя час шоссе подошло к берегу Скайкомиш. Я проехал Салтэн, Стартап и Голдбар – троицу городишек, которые было легко спутать между собой. С прошлых поездок я помнил, что в Салтэне есть местечко, где неприлично дешево можно взять коричную булку размером с колесо и большой кофе, что в Стартап можно заехать за вкуснейшим молочным коктейлем и картошкой и что клуб «Старатель» в Голдбаре по четным числам превращается в безумные ясли из-за караоке-вечеров для детей.

Я воображал, как буду жить, заглядывая за чем-нибудь к людям, которые держат небольшое семейное дельце. Покупать гвозди на развес в скобяной лавке – как мой отец, когда я был маленьким. Заныривать в крошечное – всего комнатка – отделение почты, чтобы разослать письма семье и друзьям, если решу задержаться здесь подольше. Проезжая рафтинговую базу, из тех, что возят туристов вверх по реке на дряхлых катерах, я впился взглядом в табличку «Новый сезон! Набираем инструкторов! Всему научим!» и, конечно, сразу представил себя сезонным инструктором по рафтингу. Я еще даже не осмотрел хижину, а уже выстроил вокруг нее всю свою новую жизнь.

За Голдбаром следовал Индекс, однако не сразу – у него еще было что-то вроде прелюдии. На ту пару миль, что их разделяли, дорога сузилась. Пропали фермы и жилые дома – ни квартирки, ни комнатки. Вокруг – ничего, только густая чаща пихт и кедров. Голдбар заканчивался длинным мостом через Скайкомиш, которая здесь уже не была такой широкой и спокойной. Она завораживающе синела под солнцем, переливаясь от глубокого кобальта к бирюзе, и разбивалась в белоснежную пену на гранитных порогах размером с фургон. Дальше дорога запетляла, вторя течению реки. На каждом повороте мелькали склоны горы Индекс, чей пик – высотой почти две тысячи метров! – нависал над лесом.

Вторая магистраль очень опасна. Насколько я знаю, это единственная трасса в штате Вашингтон, где установлена табличка, отсчитывающая дни без аварий со смертельным исходом. За десять лет, что я здесь езжу, ни разу не видел на ней число больше двадцати пяти. Табличка стояла прямо у выезда из Индекса, и мне иногда казалось, что причина аварий не в гололеде и не в неразумном скоростном режиме (почти сто километров в час по скользкой горной дороге), а в завораживающей красоте этих мест. Подъезжая к городку, я инстинктивно подался вперед, облокотившись на руль, – лишь бы чуточку лучше рассмотреть гранитные склоны. Здешние горы будто обладали силой, притягивающей к себе людей прямо сквозь лобовое стекло.

Я не просто ехал по лесу, а погружался в него, и это было ужасно приятно. Воображение рисовало прелестные коттеджи и хижины, гармонично вписанные в окружающий ландшафт. Я даже заметил людей, рубивших дрова на зиму, – или мне показалось? Может, где-то совсем рядом отец с сыном ловят форель в спокойной заводи или кто-то прогуливается с собакой, наслаждаясь прекрасным осенним днем.

Оставалось проехать всего ничего. Я свернул с шоссе направо, под колесами захрустел гравий, и моя душа запела. Я медленно проехал по грунтовке, петляющей вдоль реки. Самодельная арка на невысоком холме приглашала меня в «Риверсайт у горы Индекс».

За крутым поворотом дорога шла резко вниз, и я ударил по тормозам. Едва не столкнулся с чудищем: гигантским водопадом, изрыгаемым длинным узким каньоном, – ожившей сценой из Священного Писания. Позже я выяснил, что водопад Сансет-Фоллс падает с высоты всего тридцать два с небольшим метра, зато течет через уступ длиной с целое футбольное поле. Знаете, есть некое изящество в водопадах, в том, как вода срывается со скалы и, ничем не удерживаемая, летит вниз. Так вот, в Сансет-Фоллс не было ничего изящного. Это была чертова бойня, клокочущая водяная цитадель, возведенная не иначе как самим Посейдоном. Я опустил стекло и медленно двинулся по дороге, огибающей образованный водопадом бассейн. Водяная пыль влетала в салон и оседала на приборной панели. Она пахла кедром.

За водопадом дорога резко сворачивала на старый деревянный мост, проложенный над железной дорогой. Кажется, я почти на месте. Тони писал, что тупик Надежды сразу за мостом, но я не видел похожих названий. Вскоре я усомнился и в направлении, и в том, хочу ли я вообще тут оставаться.

До сих пор мне встречались просто нелепые строения да редкие хижины – ничего особенного. Потом началось что-то загадочное: то заросшие ежевикой груды ржавых запчастей у обочины и увязшие в грязи остатки машин, которыми не пользовались десятилетиями. За поворотом открылась поляна с обугленными остовами фургонов. В ветках запутались обрывки полицейской ленты. Единственным объяснением этому было, что кто-то успешно варил здесь мет, пока не прогорел.

Яркими и новенькими выглядели только таблички «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН», беспорядочно прилепленные к деревьям, остаткам оград и разбросанным железкам. Сложно сказать, что пугало сильнее: опасности, поджидающие за этими табличками, или люди, которых эти опасности могли бы привлечь.

Потом я узнал, что поселок Риверсайт состоит из пары сотен участков, в основном небольших, меньше половины акра. Возможно, когда-то здесь было пасторальное местечко, куда люди приезжали отдохнуть среди гор, но однажды здесь поселился Дядюшка Мет и натворил делов. Теперь в поселке осталось два типа построек: заваленные мусором наркопритоны и все остальное. Судя по неуклюже оформленным лужайкам, «все остальное» принадлежало престарелым пенсионерам и безумным лыжникам. Я проехал до конца дороги и, сделав круг, вернулся назад. Ни один из виденных мной указателей не содержал слов «тупик Надежды». Я заглянул в телефон, который был вне зоны с момента съезда с шоссе, и перепроверил маршрут – никаких зацепок. Никто меня не встречал, стучаться в двери здешних хибар тоже не хотелось. Выход был один: вернуться и попросить Тони объяснить дорогу чуть конкретнее, ну или вовсе плюнуть на эту затею.

На обратном пути я увидел остатки прежде не замеченного мной зеленого указателя – он накренился и врос в ствол клена. Можно было разобрать буквы: «…ежды». Все остальные были замурованы в коре, которой обросла табличка, остававшаяся в таком положении не один десяток лет. Еще немного – и клен довершит процесс переименования улочки, поглотив все буквы. Понадеявшись, что имеется в виду действительно тупик Надежды, а не какой-нибудь там конец Невежды, я на автомате включил поворотник (для кого?) и свернул влево, высматривая четвертую по порядку постройку: считать ли школьный автобус на углу, если он покрыт граффити и зарос сорняками?

Тупик Надежды круто поднимался на холм. Полоса заброшек доходила и сюда, но все же чувствовалось легкое различие. Здешние домики были крохотными хижинами, в большинстве своем самыми примитивными, сколоченными скорее приехавшими на выходные энтузиастами, нежели приглашенными строителями. Они напоминали образцы срубов на продажу, которыми обычно усеяны парковки у «Хоум Депо» или «Костко», но казались душевнее: то тут, то там из кедровой черепицы высовывается труба, подмигивают разноцветные витражные окошки, а со стоптанного порога открывается вид на реку и горы. По заросшим въездам и канавам было понятно, что заезжают сюда нечасто, но эти домики все равно казались обжитыми. Не укрытия беженцев и не бараки – скорее лесные приюты, куда любят время от времени вернуться, хотя на первый взгляд по ним и не скажешь.

Я перевалил через вершину холма и обнаружил третью хижину. Сразу за ней, чуть левее, виднелась крыша из гофрированного железа, венчавшая крошечный домишко, в покрывале из высохшего мха и красных кленовых листьев. Я припарковался посередине дороги у чего-то, отдаленно напоминающего въезд, – слегка подсохшей ямы с грязью и кустами морошки по краям. Заглушив мотор, я выбрался из машины и двинулся к своей цели.