Паола Волкова – Лекции по искусству. Книга 4 (страница 46)
Сейчас я хочу сказать несколько слов об очень важном внутреннем союзе между людьми, которые работали вместе. Они были единомышленниками не только в работе над Иконостасом, они были единомышленниками гораздо более глубокого толка, потому что, вне всякого сомнения, все были связаны с неким духовным центром. Тогда духовным центром России был Сергий Радонежский. Мне очень жаль, что этой фигуре не уделяется достаточного внимания в русской истории — это одна из самых величайших фигур русской истории. Действительно, он был гениальным человеком. Не просто создателем Сергиевой Обители — он был философом и очень глубоким философом, идеологом и общественно-политическим деятелем, потому что он был напрямую связан с Дмитрием Донским. Он давал своих монахов для Куликовской битвы и был связан со всей семьёй Дмитрия Донского. Его наследником был его ученик — патриарх Никон. У него была школа, в которой находились его единоверцы и единомышленники — люди одного с ним представления о том, что надо делать и как надо жить. Это был и преподобный Савва — основатель Саввино-Сторожевского монастыря и Андроник, создавший и заложивший Андроников монастырь. А между прочим, Андроников монастырь был очень стратегически-важным местом в России. Через его ворота люди уходили в Орду, через его ворота Дмитрий Донской после Куликовской битвы въезжал в Москву. Андрей Рублёв был также связан со Звенигородом, Саввино-Сторожевским и с Андрониковским монастырями, где, возможно, и умер и, по всей вероятности, расписывал храм.
Учеником и сподвижником Сергия Радонежского был Великий Кирилл, ушедший в Белое озеро, создатель Кирилло-Белозерского монастыря. Он вёз из Москвы книги и среди книг Кирилла, как известно, была книга Эллинская, греческая книга физики, античного физика Галлея. Это были широко образованные и глубоко мыслящие люди. И, всё-таки, внутренняя связь между ними, внутренняя философия их отношений, была ещё более глубокой, чем то, о чём я сейчас говорю. И Сергий Радонежский, и, безусловно, Феофан Грек, и Андрей Рублёв принадлежали к высокодуховной практике. Они исповедовали особо высокую духовную практику и называлась она исихазм. По всей вероятности, они были связаны именно с исихазмом, потому что эта высокая духовная практика уходит своими корнями в раннее византийство. Одним из её основателей или родоначальников был, как раз, тот самый Макарий, образ которого написал Феофан Грек на стене Спаса на Ильине улице, очень редкое изображение в России. Считался же собирателем идей исихазмы, то есть человеком, который сформулировал эти идеи некто Георгий Палама, живший в Византии на рубеже 12–13 веков.
А что это за исихазм? Что это за странное слово? Буквально, оно переводится по-разному, но, в общем-то, означает «молчание». Очень большую внутреннюю сосредоточенность. Вы помните, как Андрей Рублёв в фильме у Тарковского молчал? Молчал более 20 лет, правда это молчание, Андрей Арсеньевич аргументирует тем, что он убил человека, который хотел обесчестить дочку юродивого. Но на самом деле молчание было в практике исихазма. Это молчание идёт в глубокой, очень духовной и умной молитве, как они говорили, очень глубокому сосредоточению. Вообще, исихазм проповедует самый высокий нравственный образ жизни. Это не только аскетизм, не только молчание, но и определённого типа поведение людей в обществе. Я бы назвала это повышенной ответственностью за всё, что они делают, контролем над всеми своими поступками.
Сергий Радонежский
Вы знаете, житийная литература о Сергее Радонежском говорит о том, что его, как и Святого Франциска Ассизского привечали все звери: и медведи, и лиса, и волк — все приходили к нему. В нём такая была энергия, в нём такая была духовная сила притяжения всего вокруг, что даже зверь лютый приходил к нему поесть хлеба на пне, посидеть около него. Эта тема притяжения взаимного согласия, взаимного понимания, примера, которые давали эти люди своим подвижничеством, своим поведением, своей несуетной речью, своим молчанием, а не ложным болтливым словом. Как оно было тогда необходимо, и как этот исихазм необходим сейчас. По всей вероятности, он необходим всегда, особенно в тяжёлые лихолетья и в эпоху тяжёлых внутренних распадов. И рознь, если брат на брата, если один брат приводит татар, для того, чтобы истребить другого брата. Если Рязанский князь пленяет Василия III, выкалывает ему глаза, ну как же это? Ну, конечно же, требуются какие-то очень высокие примеры. Так вот, Андрей Рублёв принадлежал именно к тому обществу, где его единомышленниками были те люди, которые исповедовали самый жёсткий, самый высокий, самый требовательный к себе образ жизни. Это был такой противовес расхлябанности, разъезженности не только дорог, но разъезженности душ. Поэтому, когда мы сейчас говорим об исихазме или об особых духовных практиках, в этом нет ничего напоминающего ересь. Наоборот, это было тогда абсолютно необходимо. И самые светлые умы, самые большие политические деятели и те, кто призывал к единению и те, кто призывали к пониманию и те, кто хотел убедить других в том, что необходимо это согласие, необходимо это единение, не только против внешнего врага, но и против главного врага — того, кто сидит внутри тебя. Они, конечно, следовали тем высоким правилам, максимально высоким правилам, которые давала эта практика. Её придерживался и Феофан, и Савва, и Кирилл, и Никон, а её носителем был Сергий Радонежский. И вне всякого сомнения, очень большое значение, она имела для личности и творчества Андрея Рублёва.
Святой Франциск Ассизский
Итак, летом 1405 года Иконостас Благовещенского собора был закончен и стал великим событием и переломным моментом в истории русского искусства, а дальше известно ещё одно событие, о котором также существуют свидетельства в той же самой Троицкой летописи. Оно относится к 1408 году и повествует о том, что Рублёв приглашён во Владимир для росписи собора «Пресвятой Богородицы», а именно Успенского кафедрального собора во Владимире и я хочу вам сейчас прочитать тот фрагмент из летописи, который свидетельствует об этом приглашении:
«Того же лета, мая 26-ого начато, подписывать церковь каменную, великую, соборную Святой Богородицы иже Владимире, повелением князя Великого, а мастеры Даниила-иконник, да Андрей Рублёв».
И опять на расшифровке этого свидетельства Троицкой летописи я бы хотела остановиться, потому что Прохор исчез из жизни Андрея и впервые появляется имя Даниила, его соавтора и друга — человека, с которым он работал уже до конца своих дней. Имя Прохора больше не возникает, а вот он и Даниил Чёрный создают такую артельную корпорацию в которой работают долгие годы. Впервые они начинают работать вместе во Владимире. Как раз фильм Андрея Арсеньевича относится во многом к росписям во Владимире и к татарскому нашествию в это время. На росписях во Владимире подробно я останавливаться не буду, но всё-таки, кое-что сказать об этом следует. Надо помнить, что Успенский собор во Владимире является очень важным местом. Он был поставлен в 12 веке, тогда, когда Владимиро-Суздальские князья, до татарского нашествия на Русь, мыслили себе Владимир, как столицу и Церковь для собирания русских земель. Этим занимался и Юрий Боголюбский, и Всеволод — Большое гнездо. Они собирали все силы, все земли, они имели большие посольства вокруг Владимира и, как знать, если бы не татарское нашествие, не стал бы именно город Владимир столицей России? Но история свершилась иначе. И к тому моменту, когда Андрей Рублёв работал в Москве, Владимир был уже городом бывшей славы, бывшим центром.
И вот отец Василия I был последним Владимирским династическим князем. Но, не надо забывать, что именно по образцу Успенского собора, по его архитектурному эталону Аристотель Феоровантий построил в Москве главный кафедральный собор в Кремле. Успенский собор в Кремле сделан точно по канонам Владимирского собора. И расписывать Владимировский собор была не только очень большая честь. Не могут поручить художнику второй категории роспись Владимировского собора. И таким художником стал Андрей Рублёв. Потому что это имя уже понятно России. Его гений уже оценен, как художника. И он с Даниилом Чёрным, и с артелью проделывают во Владимировском соборе очень большую работу. Это ведь кафедральный собор. Очень большой. Как сейчас больно смотреть на остатки фресок и Иконостас, который они писали с Даниилом. Он давно вывезен в музей, в Третьяковскую галерею. Они писали замечательный Иконостас, а вот когда я смотрю на удивительные фрески во Владимире, то понимаю, что есть в Рублёве какая-то удивительная художественная интонация, неземное чувство прекрасного, какая-то небесная гармония. И в цветовом, и особенно в графическом рисунке всех его композиций, написанных на стене Успенского собора, в сценах Страшного Суда. Эти большелобые, удивлённые старцы-судьи, они, как бы есть, и как бы нет. Они словно видения божественного мира, проступают к нам через стены. Такое впечатление, что они живут на грани двух миров: нашего и неведомого для нас. А может, это из-за того, что прошло столько времени и фрески эти реставрировались неоднократно — не знаю, но впечатления они производят необыкновенное, трепетное и очень волнующее.