Паола Волкова – Лекции по искусству. Книга 4 (страница 17)
Очень большое место в этой картине занимает бесподобно написанное небо, занимающее больше половины пространства. Дали в «Тайне жизни» — в своих мемуарах, пишет: «Знаю ли я, что такое небо? Я не знаю, что такое небо. Небо наверху и внизу. Небо справа и небо слева. Я его не чувствую, я не знаю, что такое небо. Небо в нас». Мы в себе содержим это небо, то есть каждый из элементов этого образа, потому что у Дали в этой картине, очень цельный образ имеет глубоко идущий смысл.
А теперь я хочу сказать еще об одном смысле «Тайной вечере». Об этом самом познании, о котором я только что говорила. Не только о предательстве, о погружении в себя в этом самом познании. После второй мировой войны очень большое значение приобретает порядок размышлений о том, что такое виновность и не виновность, что такое выбор и то, в каком новом мире мы начинаем жить. Для Дали этот порядок размышления также важен. И когда он пишет «Тайную вечере», то делает очень любопытный вывод. Но для начала, я должна заметить, что, во-первых, Дали ненавидел войну. У него есть совершенно фантастическая картина «Лицо войны», в которой он выразил всю свою ненависть к войне. Это череп, у которого во рту и в глазницах другие черепа. Это разрушение. Но Дали ненавидит не только войну. Он написал удивительные слова: «Я ненавижу войну. Я ненавижу всякую коллективную, стадную идеологию, я ненавижу национал-социализм, коммунизм, радикализм. Они все агрессивны и выбрасывают общество в средние века». Ну, что там греха таить. Мы и сейчас немножко живем в средних веках. Бесконечно политическое дробление, огромное количество международных институтов, которые пытаются эти международные дробления как-то отрегулировать, так же, как и международные финансы. Эти хотят отделиться от тех, а те от этих. Идет дробление. А самое главное — это непереносимость национальная и конфессиональная. Разве это не средние века? А давайте, ведьм жечь!
«Лицо войны»
Но Дали говорил: «Мы пройдем через средние века. Ничего, я верю, что мы это обдумаем и переживем. И тогда, вслед за этим, вновь наступит Возрождение и это будет эпоха индивидуализации». И вот в «Тайная вечере» это все есть. Он очень волновался за тот мир, в котором мы живем и эта картина носит очень современное и оптимистически-пророческое звучание: «Мы осознаем себя и все свои предательства и выйдем к обществу высокой индивидуализации, к возможностям личностного проявления».
Джотто ди Бондоне
Джотто ди Бондоне
Это стихи поэта Арсения Тарковского и мне кажется, что они являются идеальным эпиграфом к нашей сегодняшней теме. Сегодня мы будем говорить о художнике Джотто. А еще точнее: сосредоточимся на одной его картине, вернее фрески, которая называется «Поцелуй Иуды».
Прежде чем рассказывать об этой фреске, мне хотелось бы, все-таки, сказать несколько слов о том, кто был такой художник Джотто ди Бондоне и почему именно этот эпиграф является очень важными словами, которые характерны не только для него, но и для всей эпохи, в которую он жил.
Джотто жил на сломе двух столетий — 13 и 14 веков. Вот ровно середина его жизни пришлась на слом этих двух столетий. И во всей мировой культуре эту эпоху принято называть «эпохой Данте и Джотто», потому что и один, и второй являлись современниками.
Когда говорят эпоха Данте и Джотто, то имеют ввиду, что именно эти два гения, а они были подлинными гениями — определили собой вершину эпохи, как бы высшую точку развития ее напряжения и духовных идей. Того экстракта, который содержался в их творчестве, личности, и деятельности. Вообще, эту эпоху Данте и Джотто принято называть «проторенессанс». Это на таком ученом языке: или треченто, или проторенессанс, то есть, как бы эпоха, предшествующая Возрождению. Вы знаете, это очень и очень условно, потому что сама эпоха была не менее знаменательна, чем кватроченто или начало Возрождения. Это была великая эпоха. И, действительно, она соединила два космоса, потому что, с одной стороны, это было время необыкновенно бурных событий, происходящих в Европе. Пассионарный накал, бурление пассионарных страстей, этих личностей с переизбыточной энергией: борьба, свершения, завоевания, предательства, крестовые походы, политические битвы, взлеты литературного гения, какая-то немыслимая архитектура, поголовное увлечение античностью, расцвет городов — все это было просто невероятно. Дело в том, что мы так увлекаемся эпохой Возрождения, что очень часто опускаем треченто, то есть те самые 13–14 века или рубеж 13–14 веков. А это была эпоха совершенно бесподобная.
И Данте, и Джотто — они оба были флорентинцами, правда, происходили из разных социальных сред, что имеет значение для любого времени. Джотто, как сообщают источники, был, то ли сыном крестьянина, то ли сыном кузнеца. А вот род Данте Алигьери был очень старинным, и он очень любил свою родословную и сочинения, связанные с тем, что его род восходит к некой римской династии, стоявшей у основания Флоренции — города цветов. Он был настоящим аристократом с римскими корнями. Его род строил город Флоренцию. Но дело, конечно, не в этом. Есть такое выражение: «бог бросил кости». И когда речь идет о гениальности, то она абсолютно не знает никаких социальных границ, и социальных градаций. Просто эти два человека проживали разную жизнь. Данте полную политических страстей и смерти в изгнании. А Джотто, наоборот, необыкновенно счастливую жизнь: жизнь в почете, славе, деньгах, с красивым концом, большой известностью и славой. Каждый из них, по-своему, очень полно выразили свое время. Говорят, гении опережают время. Может быть и опережают. До сих пор, обе эти фигуры имеют абсолютное значение. Другие герои того времени несколько пожухли и о них знают не все, а эти два имени сияют такими восхитительным светом!
Этих великих людей комментируют и сейчас, потому что они нужны, они важны и сейчас, а другие ушли в тень истории.
Чем же был замечателен художник Джотто? Что же он такого удивительного сделал, что мы награждаем его такими высокими эпитетами и говорим о нем, как о мосте, соединившем два космоса? Наш с вами современник и философ Мираб Мамардашвили когда-то сказал о Джотто: «Джотто вышел в трансцендентный ноль». Эта сложная фраза заставила его слушателей очень смеяться, но немножко подумавши, мы решили, что точнее сказать нельзя. То есть Джотто начал с нуля. Просто то, что он сделал в искусстве или то, что он предложил искусству, до него никто не делал. И в этом смысле каждый гениальный человек выходит в трансцендентный ноль. Микеланджело вышел в трансцендентный ноль, Поль Сезанн вышел в трансцендентный ноль, Казимир Малевич. Все они начинали с нуля.
Именно с Джотто начинается современная европейская живопись. До него в европейском мире была принята икона или Византийская живопись.
Джованни Чимабуэ
Художник и историк искусства Джорджо Вазари сообщает нам такую легенду, бытовавшую в то время (возможно, это и правда): Джотто был учеником художника Джованни Чимабуэ и в музее Уффици рядом висят две картины, две Мадонны — Чимабуэ и Джотто. Когда вы смотрите на них и сравниваете, даже если вы ничего не знаете об искусстве, вы видите абсолютную разницу. Эти художники по-разному видят мир, они по-разному видят форму, они по-разному понимают то, что они видят и у них разные задачи. Картины Джованни Чимабуэ необыкновенно изысканны, необыкновенно изящны. Можно сказать, что он художник не просто византийский, средневековый — он художник готический. Его «Мадонна» бесплотна. Складки ее одежды изумительно красивы и декоративно завиваются и развиваются. Длинные пальцы, руки не держат младенца, а делают лишь знак, что они его держат. Лицо ее, как принято в византийской живописи — восточное, узкое, такие печальные глаза, тоненький нос. То есть, это плоское, бесплотное, каноническое изображение. Условная живопись иконы. Лика. Не лица, не типа личности, а лика, который находится над личностью. Она — вне телесная. Она выражает суть, как бы духовного знака Марии с младенцем.
А рядом висит икона или скажем уже картина Джотто, написанная в стиле, который только тогда был принят, вернее, только входил в моду. На красивом троне, инкрустированном мрамором, сидит молодая, широкоплечая, мощная женщина, с румянцем во всю щеку и крепко держит руками упитанного младенца. Ее тело прекрасно подчеркивает белая рубашка. Она спокойно смотрит на нас, в ее лице нет страдания — оно полно высокого человеческого достоинства и покоя. Это уже не Мадонна. Это уже не икона Богородицы. Это Мадонна в позднем итальянском смысле и понимании того сюжета, где она собирает в себе и Марию, и Прекрасную даму. И вы знаете, есть такие сведения, что в 14 и даже в 13 веке, во Флоренции, а может быть, и в Европе было общество, которое называлось «Общество поклонения Богородице, как Прекрасной даме». «Прекрасная дама» Джотто уже выражала некий тип той красоты, который стал женским типом, а не условным выражением канона иконы.
«Мадонна» Джотто
«Мадонна», Чимабуэ