Паль Городенский – Игры богов. Путь Сотвара (страница 4)

Незнакомец прищурился, не упуская ни одного движения коротышки, даже самого незначительного. Работорговец дёргался перед ним, угрожая убить подавальщицу; из подсобного помещения выглядывал Веспариан, в ближайшем окне виднелось, как несколько посетителей с криками убегали вдаль.

Бледнокожий медленно опустил правую руку, оставив меч в левой, и время, наконец, будто остановилось.

Никто не заметил его резкого движения. Все услышали только свист в воздухе. А в это время в таверну уже врывалась береговая стража.

вигилийцы остановились на пороге; в глазницах их нашлёмных масок бегали испуганные глаза.

Зрелище было кровавым. Возле прилавка валялся работорговец с торчащей во лбу какой‑то рукояткой, с визгом в сторону уползала пышногрудая девица, попадая руками в лужи крови и задевая ногами валявшиеся на полу части внутренностей; из‑за всяких укрытий выглядывали гости таверны, не успевшие сбежать. А посреди изрубленных тел стоял какой‑то бледнокожий человек с пучком волос на затылке, сжимая в левой руке варванский окровавленный меч, опустив правую к набедренному чехлу, где совсем недавно находился боевой нож.

***

Каждый раз, когда разум проваливался в бесконечную темноту, бледнокожий видел своё прошлое, пропитанное запахом смерти, окутанное ледяным страхом, с головы до ног омытое кровью. Вся его жизнь пребывала во тьме. И этот холодный, не имеющий конца мрак шел за ним по пятам с самого рождения, будто проклятье, а не милость Богов.

Тех воспоминаний, которые могли бы разогнать эту бездонную черноту, просто не существовало. Она уже давно обитала у него внутри, и всегда вырывалась на свободу, стоило лишь шагнуть по ту сторону настоящего. Вот и сейчас, бледнокожий стоял во мраке, глядя в темноту.

Не было ни единого звука. Пространство все равно что переливалось густым туманом, а повсюду летали маленькие раскаленные угольки, словно где-то в глубине пылали невиданные пожары. Он знал это место. Бледнокожий всегда оказывался здесь, как только его сознание предательски ускользало, дабы снова принести воспоминания.

В этот раз перед ним появились события недалекого прошлого. Он увидел самого себя сидящего у костра в полном одиночестве, едва слышно напевающего какую-то песнь, глядя, как раскаленные языки пламени с неистовой жадностью пожирали дрова. Вокруг не было никого. Темный лес молчал за его спиной, вода еле слышно омывала обрывистый берег, а посреди мерцающих звезд висела красноватая полная луна.

Именно в ту ночь он впервые увидел Его — седовласого старца, в ослепительно белоснежных одеждах, стоящего неподалеку во тьме ночного леса, опирающегося на ветвистый деревянный посох. Бледнокожий узнал его сразу. Это был молчаливый Сотвар — отец Старших Богов и хранитель варванских племен, который не проронил ни единого слова с первых дней Великого Пришествия, ибо своё молчание он обязан нарушить только в самом Конце Времен.

Когда бледнокожий его увидел, то сразу перестал напевать свою песню. Мужчина смотрел на старца, и все это время внутри ощущал тревогу. Нет, он не испугался своего Молчаливого Бога. Поводов для гнева быть не могло, ибо всю свою жизнь, с самого рождения, этот человек служил своим Творцам вопреки всему. В те мгновения он искренне боялся совершенно другого, будто именно сейчас пришла пора Сотвару заговорить, дабы началась гибель всего мира. Однако предшествующий этому событию звук рога варванского громовержца Даврона, молчал. Как и старец. Тот по-прежнему стоял во мраке леса, не отводя своих глаз от сидящего у костра.

— Не бойся, Тавур. Время моего голоса ещё не пришло, — вдруг словно эхом прозвучало в голове бледнокожего, но губы Сотвара даже не шевельнулись.

Это был родной язык сидящего у костра, то самое наречие небольшого племени с центра Варванского Мелководья, которое за время своих странствий он слышал не часто. Тавур прекрасно понимал, что его Боги владели диалектами всех родных племен, однако с ним всегда разговаривали, как его сородичи — на ятвинском.

— Что это за песня, которую ты только что напевал? — снова прозвучали мысли старца.

Сидящему у костра тоже не пришлось говорить. Ему вполне было достаточно подумать, как его голос тут же озвучило эхо в голове.

— Я услышал её от своей наставницы по целительству. Когда ещё был ребенком.

Молчаливый Бог покачал головой, будто вспомнил что-то печальное, тяжело вздохнул.

— Это… грустная песня… — опять послышалось в голове бледнокожего.

— Да, старая Вейза её напевала каждый раз, когда вспоминала своего сына, — отвечали мысли ятвина, а сам он продолжал смотреть на старца, прищурив глаза, — Наставница говорила… он погиб совсем маленьким. Его сразил мор, когда на западе Мелководья разразилась «черная хворь».

— Прости нас, Тавур, — вдруг он услышал мысли Сотвара, и поднял брови, явно его не понимая.

— За что, и… кого это, вас?

Молчаливый Бог снова тяжело вздохнул.

— Всех своих Творцов прости. За то, что мы отобрали у тебя человеческую свободу. Лишили выбора, и любых надежд на обычную жизнь смертного. Прости за то, что поставили на тебя метку миротворца. Прости за то, что призвали служить нам до конца твоих дней. За то, что тебе приходилось делать по нашей воли. И за то прости, что ещё придется сделать.

Слушая мысли седовласого старца, Тавур не отводил от него глаз.

— Я не понимаю тебя, Сотвар, — нахмурился он.

А тот улыбнулся и посмотрел на звездное небо.

— Знаешь, миротворец, люди редко понимают Богов. Даже когда их слышат.

От этих мыслей на лице Тавура тоже появилась улыбка.

— Как же вас понять, если вы молчите, а если говорите, то всегда загадками? За свою жизнь я видел много Богов. С каждым из них беседовал, и все они всегда что-то недоговаривали.

Сидящий у костра не лукавил. Он и вправду встречался со многими варванскими Творцами. Он даже видел Богов и других единоморских народов, искусно спутывал их планы, до основания разрушал помыслы, даже умудрялся оставаться в живых после встречи с чужими миротворцами, гораздо сильнее его. С самого детства этого бледнокожего ятвина окружали в большей степени Боги, нежели простые смертные. Но Сотвар к нему явился впервые.

Это явно что-то значило, что-то очень важное, ибо Хранитель Родных Племен, как думалось ятвину, не может почтить своим присутствием обычного миротворца, уж точно не самого лучшего из варванских.

Старец вдруг шагнул из мрака и неторопливо направился к костру. Тавур по-прежнему не отводил от него глаз. Даже если бы кто-то из коварных чужих Богов сейчас пытался его обмануть, выдавая себя за Сотвара, бледнокожий понял бы это сразу. Ни одна иллюзия не может создать то, что он видел в эти мгновения. К нему шагал и вправду Молчаливый Бог. Длинные белоснежные одежды, едва прикрывающие босые ноги, седые волосы касались плеч, борода свисала почти до пояса. Поверх нее, прямо на груди старца блестел золотой медальон, в виде точно такого же родимого пятна, что виднелся на выбритом виске миротворца, а морщинистая рука Бога сжимала тот самый деревянный посох, который невозможно подделать никакими чарами. На нем находились маленькие веточки, число которых было ровно по количеству живущих ныне варванских племен. Каждая из них представляла племенное древо. Виднелась веточка сосны, рядом покачивалась еловая, с одной стороны шелестела листьями береза, клонилась ива с другой. На этом посохе были разные породы. Тавур даже заметил ветвь и своего племени — дубовую.

Когда старец приблизился к миротворцу, стало понятно, что он был, как и все единоморские Боги — могучим существом, в несколько раз выше человека. Тот уселся напротив бледнокожего, и поднес руки к костру, прямо в яркое пламя, потирая в нем свои крупные морщинистые ладони, словно их там умывая.

— Ты должен отправиться далеко на юг… — звучали мысли Бога в голове Тавура, а в взгляд его будто пронизывал человека насквозь, — Наступают непростые времена, миротворец, и мы должны к ним подготовиться. У тебя начинается тяжёлый путь.

Услышав это, бледнокожий посмотрел на него с прищуром.

— А разве до этого было как-то иначе? Я уже много круговоротов служу вам, выполняю все ваши поручения, разной важности, всякой величины, и… нередко слишком опасные. Неужели, тяжёлый путь у меня только начинается?

— Мы не можем вмешиваться в дела чужих Богов. Это «Закон Долгого Мира», и он нерушим, пока живёт Единое Море. Ты знаешь, только миротворцам позволено творить мир.

Тавур недовольно закивал, а потом эхо озвучило в его голове то, что он хотел сказать, — Миротворцы творят мир не по своей воле. Мы оружие в ваших руках, так что…

— Ты спасаешь свой народ, — мысли старца его вдруг перебили, — Да, все миротворцы действуют в интересах своих Богов, но их Боги, действуют в интересах своих созданий. Это фундамент «Закона Долгого Мира». Мы не можем вставать на пути чужих народов. Иначе Конец Времен наступит слишком быстро. Война Богов для людей окажется смертельной. Пусть лучше сражаются миротворцы. Те народы, которые продолжают до сих пор существовать, это ваша заслуга. Мы боремся за существование людей, соперничаем между собой, чтобы наши народы не исчезли. Иначе... кто мы без своих созданий?

Бледнокожий молчал, а мысли Сотвара продолжали звучать в его голове.

— И сейчас надвигаются страшные времена, Тавур. Если все задуманное нами не свершится, если варванские миротворцы падут, племена Мелководья исчезнут с лица Единого Моря. Вас поглотят единоморцы сильнее, а мы станем слугами их Богов. Такое случилось со многими народами и их Творцами. Такое случается прямо сейчас, но в будущем это будет происходить слишком часто, — старец наклонился ближе, в его глазах отражался огонь костра, — Мы не должны проиграть, Тавур. Отправляйся на юг.