Оуэн Кинг – Прорезь для писем (страница 3)

Он снял обувь, прошёл в гостиную, отключил телефон Венди и подключил свой. Тот разрядился в больнице, а зарядку всё ещё держала Эйлин.

При свете экрана он откопал в кухонном шкафу чистящие средства. Побрызгал «Виндексом» на засокшую кровавую рвоту на линолеуме, начал оттирать тряпкой. Первая попытка убрала лишь часть, он пшикнул ещё, сидя на корточках, пока растворитель поднимал розоватые пузыри.

В скорой Венди ненадолго очнулась, слабо улыбнулась:

— О, малыш, прости, что так вышло…  — Она рассмеялась сквозь слёзы. — Я так старалась. Это я всем говорю, когда их дурацкие кровати не скручиваются. Где наш возврат, кстати?

На рассвете врач с детским лицом и наклеенными чёрными усами сообщил Блейку, что мать будет в порядке, но восстановление может затянуться.

— Там много всего,  — он сделал поясняющий жест над животом.

Он показал мутное сканирование желудка Венди, ткнул в белёсый шарик, похожий на кокон паука:

— Вот виновник. Прободная язва.

Его довольный тон ждал реакции, но Блейк не знал, что сказать.

— Ясно.

Врач поморщился, явно разочарованный. Со вздохом, будто говоря: «Я пошёл в медицину лечить больных, делать бабло и растить усы, а не разбираться с опекунством» , — он объяснил, что к Блейку придёт соцработник. Тот поможет решить, кто позаботится о нём, пока мать восстанавливается, а также разберётся с «разными административными вопросами» .

Блейк догадался, что это намёк на счёт.

Врач засуетился, убирая снимок в папку, не глядя на него:

— Всё понятно? Просто держись.

Блейк ответил:

— Да, сэр,  — и «Спасибо» , — вернулся в зал ожидания, закинул ногу на ногу.

Но это не было «нормально». Отец пережил всю свою семью, а у Венди был лишь дядя в доме престарелых в Орегоне. Больше никого. Если он «продержится» , его ждёт временная опека.

Когда врач скрылся за дверьми, Блейк вскочил и вышел в новый день, слишком уставший, чтобы оценить мудрость своего решения или восхититься собственной наглостью.

Он вытер последнее и выбросил тряпку. Пару минут Блейк стоял у мусорного ведра, потерянный. Он заставил себя составить план, но тот не шёл дальше «зарядить телефон и убрать беспорядок» . Новые идеи не приходили.

На глаза навернулись слёзы. В скорой, когда Венди улыбнулась, у неё на зубах была кровь.

Блейк плюхнулся на кровать. За окном снова было синее небо, и сколько ещё дней он сможет видеть его, прежде чем явится какой-нибудь чиновник с сочувствующим лицом и бейджем и скажет, что ему придётся уехать?

Бедро наткнулось на что-то шуршащее. На покрывале лежал сложенный листок. Снаружи было написано одно слово, аккуратным мелким почерком:

«Другу».

Это было письмо, которое он писал на уроке, обращаясь к своему «Приятелю» .

Блейк не понимал. Он закрыл глаза (веки будто посыпаны песком), открыл, уставился на листок, взял его.

Нет, это было не его письмо. То было на линованной бумаге, и он засунул его в щель разрушающегося дома. Это — простой белый лист, тоньше обычной офисной бумаги. Свет просвечивал, показывая контуры слов внутри.

Он развернул его. Бумага была сухой, как пергамент.

Дорогой Друг,

Мне жаль слышать о трудностях тебя и твоей матери. Мир может быть ужасно жестоким, хотя есть люди, которые проживают жизнь, так и не узнав этого. Для них удача и неудача — как близнецы, разлучённые при рождении, и они встречают только хорошего.

Это тяжело принять тому, кто сталкивается с плохим, как ты в последнее время, и как я. Чувствуешь себя обманутым.

Когда я был молод, к нам регулярно приходил коммивояжёр, продавая хозяйственные товары. Это было очень кстати — мы жили в глуши, больших магазинов не было. Он называл себя «Человек-Вещь» ^[1] .

Мы с матерью выходили к его фургону, он открывал его, показывая швабры, чистящие средства, шторы, энциклопедии — миниатюрный передвижной универмаг. Пока мама копалась в товарах, Человек-Вещь отводил меня в сторону и показывал что-нибудь забавное: однажды фигурку из «Звёздных войн», другой раз — кусочек янтаря.

Потом предлагал обмен. Он снимал потрёпанную кепку Arco, переворачивал её, словно чашу, и говорил: «Поймай то, что делает тебя самым несчастным на свете».

Я сжимал эту гадость между пальцами, бросал в кепку, и сделка считалась честной. У него был его приз, у меня — мой.

Я был счастлив совершить этот обмен, и, как бы странно это ни звучало, Человек-Вещь радовался не меньше. Даже больше, думаю. Он водружал грязную кепку обратно на голову, будто она полна золота! «Вот это обмен!» — восклицал.

Мне это тоже казалось странным, но теперь я понимаю: он был коллекционером. Часто один человек собирает то, что другой считает бесполезным.

Слушай, Друг, что если мы совершим обмен? Я дам тебе немного удачи, а взамен ты дашь мне имя человека, которого ненавидишь больше всех. Положи его в мою щель для писем.

Я в том возрасте, когда хочется завести свою коллекцию — чтобы скоротать время.

Искренне твой,

Твой Приятель

Блейк уронил листок. Простой язык был понятен, но и бессмыслен одновременно. Он списал своё смятение на усталость.

Он закутался в одеяло и провалился в тяжёлый сон, который прервал резкий стук в дверь.

—  Блейк? Блейк Прайс? — женский голос. — Меня зовут Глория Арнес. Я здесь с офицером Боддингтоном. Мы говорили с твоей матерью, Вандой…Она любит тебя так сильно! Ван— Венди! Ха-ха! О боже. Венди, я хотела сказать. Я столько людей вижу, правда, офицер Боддингтон? Господи. Но Блейк, дорогой, твоя мама знает, что мы здесь, и мы просто хотим поговорить, ладно? Мы только что из больницы, ей намного лучше. Ты не в беде, клянусь. Да, офицер Боддингтон?

— Ага,  — подтвердил мужской голос. — Никто не в беде.

Сердце Блейка заколотилось, разбивая сгустки дремоты в голове. После ещё нескольких стуков ( «Блейк? Блейк?» ) они ушли, и сердце замедлилось.

Он поставил ноги на пол, и под носками смялась бумага.

Его Приятель не мог быть настоящим… правда? Потому что Блейк хотел , чтобы он был. Если Приятель реален, значит, в мире есть что-то большее, и всё возможно, даже то, что всё наладится.

А если Приятель реален, если он за той щелью в доме, где никто не жил, с проваливающейся крышей и снегом на полу, если у него есть удача для обмена — Блейк должен дать ему что-то равноценное.

Он должен дать имя.

Но Блейк никого не ненавидел. Были учителя, которые раздражали, но не до ненависти. Были публичные люди, с которыми он не согласен: политики, утверждающие, что такие, как Эйлин, не должны существовать, или те, кто делает вид, что заботится о слабых, но ничего не делает с оружием, которым психи убивают детей в школах.

Он ненавидел их взгляды, но не их самих. Они лицемеры, да, но, возможно, хорошие родители или щедрые друзья — кто знает? Нельзя ненавидеть тех, кого не знаешь.

Годы назад он столкнул девочку в бассейн. Блейку было лет восемь, может, девять, ей — меньше. Она топталась у края, не решаясь прыгнуть. Блейк хотел прыгнуть с того места, где она стояла. Её купальник блестел, как жесть на солнце. Он толкнул её, и пока она была под водой, скрытая пузырями, он подумал: «А если она умрёт? А если я только что убил её?». Вместо того чтобы прыгнуть или позвать на помощь, Блейк убежал, плача, к Венди. Девочка не умерла, но он запомнил страх от мысли, что совершил нечто необратимое, взорвав мост своей жизни, стоя на нём.

На улице он держался ближе к зданию, шёл, опустив голову, в тени второго этажа. Он сомневался, что полиция устроила засаду на пятнадцатилетнего, пропавшего меньше чем на двенадцать часов, но если его внесут в систему, всё выйдет из-под контроля.

Как и большинство людей, он романтизировал ощущение побега, но реальность оказалась иной. Он чувствовал жар, тошноту от тревоги, перелезая через ограду и пробираясь через тёмный пустырь за складом. В кармане джинсов лежал листок с именем старика-гомофоба, пикетировавшего школу, так уверенного в своём Боге, что молился за людей, хотят они того или нет.

Блейк присел у двери образцового дома. Куртка задралась, оголив поясницу, и холод пробежал по коже. Он приблизился к щели, вглядываясь в чёрную пустоту.

Крошечные пятна ржавчины усеивали латунь. Блейк ждал, что тьма ослабнет и покажет коридор за ней, но ничего не увидел.

— Ты настоящий?  — тихо спросил он. — Приятель… ты там?

Ветер шевелился вокруг дома, звеня ледяным снегом. Трасса на Джеймс-авеню гудела. Блейк достал записку с именем Хью Браммера и просунул её в щель.

Он прислушался, но не услышал, как бумага упала внутри.