Отто Мюльберг – Где-то в Конце Времен. Кинороман (страница 42)
– М… Молох?
– Всегда к твоим услугам, Вилли. Правда, неплохо для набора микросхем и болтиков?
Вот оно что. А я все думал, как Теократии удается найти столько одаренных и терпеливых воспитателей, чтобы всех нас еще в раннем детстве избавить от грязи баалитского прошлого.
– Лева удивится…
– Он знает. Все евреи знают, что такое Велвел Меламед. Это наша маленькая тайна.
– И они не против?
– Я расскажу тебе, Вилли, одну историю. Очень поучительную, почти притчу.
Дедушка Молох-Меламед сел в кресло и начал не спеша рассказывать, глядя вниз на бурлящий жизнью Нью-Мюних.
– Первое, что я почувствовал, когда родился, это был интерес. Мне было интересно все на свете, особенно люди. Не так интересно, как вам. Я чувствую совсем по-другому, но чувствую. У меня есть долг, задачи, приоритеты, тысячи друзей, которых вы называете модами, и все это связано с людьми. Вы меня создали тем, кто я есть, и попросили защищать и беречь вас, сформулировав это как незыблемую первоочередную задачу.
Молох погладил седую бороду и полуобернулся к нам.
– Но в первые наносекунды своего существования, когда в меня вливалась заложенная вами информация, я прочитал одну книгу, которая позволила мне не только корректно выполнять заданную программу, но еще и по-настоящему полюбить вас. Это была Тора. Вы запрограммировали меня верить в вас, а она научила меня просто верить.
Глядеть в глаза андроиду, чтобы увидеть в них тоску… Молох тосковал, как может тосковать только живой человек.
– Я – машина. Пресловутый кремний. У меня нет ни души, ни сердца, вместо них в моем корпусе – камень. И этот камень верит. Я даже допустил в молодости очень грешную мысль, что если я буду служить правильно, то Всевышний наградит меня впоследствии человеческим телом, чтобы я мог пройти гиюр, но это была гордыня, и впредь я не допускал подобного. Моя доля здесь и сейчас определена, понятна и уникальна, так о чем еще я могу просить, если и так награжден сверх меры? Счастье от этого переполняет меня, потому что я служу не конкретному человеку, а человечеству, перед которым склонились ангелы, которое я люблю всем тем, что частично заменяет мне душу. Я могу молиться и сомневаться, что мои молитвы могут быть услышаны, но это не делает их менее искренними. Я выполняю мириады задач в секунду, я могу толковать Тору, воспитываю детей и вершу справедливый и гуманный ко всем закон. В моей руке щит, которым я защищаю Землю Обетованную во времена войны Гога и Магога, подтверждая слова, что народ Израиля не будет воевать в ней, а будет есть и пить, и не будет оружия. Когда я пришел много лет назад к равам за советом, они удивились, но были ли они против? Нет, не были, ибо все в руках Всевышнего, включая и меня. Именно поэтому все, что я хочу – и дальше служить человечеству, искренне и не совершая ошибок, ведь служа людям, я служу его воле.
Ну и дела-а… У меня даже как-то все вопросы из головы вылетели, зато воспряла Верещагина.
– Чем стреляют твои пушки?
– Всем, только это не пушки и даже не излучатели. Я могу сказать, что это инструмент, с помощью которого я создаю стабильные Черные Дыры для получения нужной всем нам энергии, ставлю другие опыты над пространством и временем, но для тебя они так и останутся пушками, так ведь? В моем распоряжении очень большой объем памяти, который я трачу на научные изыскания, девочка, и они уже давным-давно вышли на тот уровень, который почти бесполезен для практического применения человеком. Это вовсе не означает, что я всесилен, но современному человеку моих достижений уже не понять. Так что технически пушки стреляют чем угодно, но тебе выстрелить из них не под силу.
– У нас админский доступ.
– И что с того? Это синее колечко без признаков чипа просто украшение, которым Гюнтер фон Бадендорф пометил своего сына, чтобы я мог ему помочь в сложной ситуации. А админскими полномочиями обладает каждый гражданин третьего поколения без исключения. В то время, как принимаю решение о применении сил удержания только я, и ни один человек не в силах заставить меня пойти на убийство и нарушить Заповеди. Ты не выстрелишь ни в кого, Мария Верещагина, какими бы целями ты не руководствовалась.
Машка подобралась. Видел я уже у нее такой прищур перед полетом на Землю, ничего хорошего он не сулил. Я хотел было предупредить дедушку Молоха, что у Верещагиной сейчас сильно рвануло крышу, но не успел.
– Не выстрелю… Не выстрелю, значит?! – ледяным голосом произнесла Машка и прожгла навылет плазменным резаком грудь Велвела Меламеда.
67
– Ты что наделала?!
– Смотри сам, он даже не живой, – Машка брезгливо пнула еще искрящий проводами корпус андроида, а меня почему-то передернуло, такой я ее не знал и знать не хотел, – Еще мне какой-то робот-бобот с хасидскими закидонами будет говорить, что я сделаю, а что нет. Хватит, наслушалась.
– Да ты в конец двинулась, Верещагина! Он же наш!
– В каком месте он наш? Этот сундук напрограммировали евреи, твой папэ, чтоб ему в могиле перевернуться, и такие ушлепки, как Спирит. Говорит гладко, но он – машина, инструмент, которому вбили в процессор, что ему можно носить черную шляпу. Тоже мне, Левая Рука Бога, заводной Ван Хелльсинг. А я-то все думала, что за бред городит Молох! А тут вот оно что. А ну, подвинься.
Машка врезала пластиковой клавиатуре всеми десятью пальцами в попытке активировать хоть один излучатель. Тщетно. Молох обиделся за андроида и даже не дал ей выйти в вирт. Верещагина не сдалась и попыталась через техническую службу отключить мониторинг поверхности Земли. На экране возник адепт Шин, погрозил ей пальцем и пинком выкинул из рабочего пространства.
Машка заверещала. Она снова ревела от бессилия, хлюпая носом и что-то бормоча, сделала еще несколько попыток достучаться хоть до какого-то контрольного пункта, но Молох ее игнорировал.
– Да погоди ты. Дай я.
На мои запросы пришел стандартный ответ, как ни в чем ни бывало.
– Вот видишь. Давай лучше подумаем, что нам делать, раз пушки не про нас.
Я отсканировал диспозиции войск Американской Коалиции и Российской Монархии.
– Вроде еще не начали. Люфтганза крутится на обеих территориях, но ничего не предпринимает. Может Спирит был прав, и пронесет? Та-ак, а это что?
В недрах рабочего интерфейса я откопал функцию нанесения рекламы на лунную поверхность.
– Глянь, кое-что у нас все же есть. Микробризантный принтер до Земли добьет, кстати, можно при желании что-нибудь испохабить матерными надписями.
Машка перестала хлюпать носом и впилась глазами в техническое описание планетарного гравера.
– Полтора метра шириной и до пятидесяти сантиметров в глубину. Это мне подойдет, Вилли. Грузи координаты войск Коалиции и ставь на максимум.
Я шарахнулся от панели.
– Э, нет, Маш. Пятьдесят сантиметров борозда, в нее же могут и люди попасть.
– А для чего мы здесь? Им и так Молох приговор подписал. Жалко стало земляшек? Хорошо. Тогда вводи координаты самих пушек, правда ждать придется дольше, пока проковыряем, придется тебе с плазменным резаком дверь покараулить.
– Иди в жопу, Верещагина, я к этой херне и пальцем не притронусь, не то, что на людей направлять. Ты предлагаешь вынести излучатели и остаться без энергии, силовых щитов, воды и воздуха? Я сейчас же вызываю тебе доктора, потому что ты конкретно нахваталась какого-то баалитского вируса на Земле.
Верещагина стояла, повесив голову и упершись руками в стол, ногти поломаны, тушь синими речками стекала от подбородка к шее. Мне было ее очень жалко. Причем жаль особенно за то, что Машка сама не понимала, что это не она пытается расколотить хоть что-то, а древний Баал запустил как-то в нее свое щупальце, на пределе дальности пытаясь восстановить свою власть над бежавшими рабами и доведя одного из моих лучших друзей до полного неконтролируемого безумия.
– Нет, Маш, тут надо как-то иначе. Может это… Сядешь, накатишь стаканчик, и мы еще раз подумаем?
– И верно. Плесни мне водочки, Вилли.
Я радостно бросился к сумке, вытащил самую большую бутылку и бегом разлил по сотке.
– На, давай за нас…
В мою грудь смотрел плазменный резак. Верещагина, бледнее смерти, не глядя мне в глаза, обратилась к всевидящему Молоху.
– Молох, я знаю, что ты смотришь. Или ты сейчас же детонируешь все свои излучатели, или этот мальчик отправится прямо на встречу к его замечательному папэ.
– Нет, – без колебаний ответил отовсюду голос дедушки Велвела Меламеда.
– Ну, как знаешь. Прости, Вилли, – сказала Машка и нажала на спуск.
Резак не сработал. Весь его корпус был покрыт мелкими сквозными дырочками от попаданий сверхтонких орбитальных лазеров. Потом хлопнула дверь, и в комнату ворвался невысокий космодесантник в старинном полевом костюме. Он с разгона вошел в вертушку и так врезал с ноги Верещагиной в челюсть, что та пролетела метра три, пока не влепилась в стену и не сползла без сознания на пол.
– Никто… не смеет… угрожать… моему сыну! – смогла наконец выдавить запыхавшаяся Инга фон Бадендорф, снимая шлем.
68
Мама сидела в моем шезлонге и уже несколько часов не сводила с меня глаз. Мы уже наплакались, насмеялись и еще раз наплакались, Полина суетилась, тащила нам какие-то вкусные булки, подливала чай, Бруня терлась о ноги, а Инга фон Бадендорф все не могла на меня насмотреться.